Суббота, Ноября 17, 2018
Text Size

Засодимский П.В.

...Но теперь, несмотря на все доводы рассудка, мы вдруг почувствовали некоторое замешательство. При виде яркого солнца, красным шаром выплывавшего из-за океана, и при виде серой фигуры, качавшейся от ветра под виселицей,—нам стало ужасно неловко, и мы старались не смо­треть друг на друга. Теперь мы словно опомнились и со стыдом заметили, что мы увлеклись и зашли слишком далеко в самообороне...

"Смертная казнь".

 

Электр. библиотека Проза Засодимский П.В. Смертная казнь
Рейтинг пользователей: / 5
ХудшийЛучший 

СМЕРТНАЯ КАЗНЬ. (Публикуется впервые с 1917 года).

Подготовка текста—L.K.-PH (http://www.lk-ph.com).

(Из воспоминаний моего друга).

I.

Несколько лет тому назад, у нас, во Владивостоке, разыгралась одна из обыкновенных житейских историй: произошло покушение на грабёж и убийство.

Два китайца заподозрили у одного русского чиновника существование больших богатств. Как-то в конце зимы, в тёмную и туманную ночь, они подошли к его дому и постучали в дверь. Служитель—китаец—со сна, второпях, отпер им, но в ту же минуту, сообразив, для чего пожаловали к нему земляки в такую неурочную пору,— принялся бороться с ними и был убит в схватке. Дверь во внутренние комнаты была заперта на ключ, и китайцы напрасно ломи­лись в дверь и вертели ручку. Проснувший­ся хозяин, разумеется, догадался в чём дело—и, дрожа от страха, кричал через дверь, что — если злодеи не оставят его в покое—он будет стрелять из револьве­ра. Устрашились ли китайцы его угроз, или испугались произведённого ими шума—неизвестно, только, как бы то ни было, они немедленно скрылись…

На другой же день начались розыски. Вско­ре преступники были найдены, арестованы и преданы военному суду. Один из подсудимых был оправдан, а другой, по имени Лиу-Танг, был обвинён в убийстве и в покушении на грабёж и приговорён к смертной казни через повешение.

Никто не был удивлён строгостью произнесённого приговора. Владивосток осно­вался в стране пустынной и полудикой, и понятно, что здешнее общество, в силу са­мозащиты, должно было строго относиться к преступлениям против жизни и собственности...

II.

Рассветало. Серые облака расползлись по всему небу и только на востоке, над самым горизонтом, виднелась узкая голубая полоса.

Местом казни у нас служил покатый морской берег, песчаный и пустынный. Мо­ре теперь было задёрнуто седою дымкой ту­мана,—и этот туман, скрывавший за собой воды Великого Океана, невольно наводил на мысль о бесконечности... На роковом бере­гу при брезжущем сиянии рассвета, уже ри­совался на сером фоне облаков тёмный, зловещий силуэт виселицы.

Несмотря на ранний час, толпы народа шли из города к этому печальному месту (я по обязанности также должен был при­сутствовать при казни). За не имением позор­ной колесницы, Лиу-Танга, скованного по рукам и по ногам, везли к месту казни на обыкновенных извозчичьих пролётках; один солдат сидел рядом с преступником и держал его за ворот, а другой страж кое-как примостился против них на козлах. Таким образом, китайца доставили на берег. Тут произошло некоторое заме­шательство: забыли прихватить из города кузнеца для снятия с осуждённого оков. И для смертной казни существуете свой эти­кет... Послали за кузнецом. Смерть для Лиу-Танга была отсрочена минута на двадцать.

Солдаты, стоявшие в каре, той порой слег­ка разомкнулись и пропустили к помосту китайца с его стражей. Лиу-Танг, до той ми­нуты казавшийся совершенно апатичным, те­перь, при виде орудия казни, вдруг сильно взволновался; тёмные глаза его блеснули и судорогой подернулись желтые, морщинистые щёки. Он поднимался на цыпочки, вертел головой—так, что его жиденькая чёрная косичка моталась из стороны в сторону; ему, невидимому, чрезвычайно хотелось через плечи солдата заглянуть на собравшуюся тол­пу. Там, ведь, было немало земляков Лиу-Танга, его знакомых и даже, быть может, его родных... На тонких, бледных губах его мелькала какая-то гримаса, что-то вроде горькой улыбки, между тем, как крупные слёзы катились из глаз. В ту минуту ки­таец мне показался очень жалок... Он бормотал что-то сбивчиво и торопливо, подни­мая руки, и, очевидно, протестуя, жалуясь и взывая о помиловании. Цепи его звякали и их звяканье слышалось явственно... Впрочем, это жалобное звяканье и крики китай­ца были скоро заглушены барабанною дробью, раскаты которой делались с каждым мгновеньем всё сильнее и сильнее и, наконец, превратились в какой-то страшный, рокочущий гул.

Можно было видеть, как китаец ещё не­сколько секунд сильно жестикулировал и раскрывал рот, как бы рассчитывая пере­кричать барабанный грохот, и потом замолчал, в бессилии опустив руки. Ломая паль­цы, с каким-то отупелым, недоумевающим видом, смотрел он сквозь слёзы на солдат, отделивших его, как стеной, от мира живых... Наконец, явился кузнец, снял с осуждённого оковы,—и Лиу-Танга взвели на помост. Смертный приговор был прочтён Лиу-Тангу, и чиновник в треуголке быстро удалился.

Палач—высокий, здоровенный мужик- сибиряк, с рыжей бородой, в красной кумачовой рубахе и с классически засученны­ми рукавами—уже готовился приступить к исполнению своих обязанностей и собирался положить руку на плечо китайца, как тот, вдруг, рванулся от него и хотел убежать с помоста. Палач схватил его за косу и с силой подтянул к себе, а помощник его мигом скрутил руки Лиу-Тангу. На Лиу-Танга накинули серый холщёвый саван, подта­щили Лиу-Танга к виселице и набросили ему на шею петлю...

Тут опять произошло небольшое замешательство... Китаец до последней минуты продолжал сопротивляться и барахтался со сво­ими палачами. Поэтому-то палачу и не уда­лось сразу выбить из-под ног китайца под­вижную доску помоста, (скамейки у нас не полагается, а в помосте доска под петлёй делается подвижною и выталкивается из-под ног казнимого). Палач был вынужден одной рукой приподнять китайца на воздух, а другою—отбросить доску, отделяв­шую Лиу-Танга от “вечности”.

Когда же палач выпустил китайца и тот, содрогаясь, повис в воздухе, верёв­ка, связывавшая ему руки, от сотрясения или от силы предсмертных конвульсий лоп­нула, саван спереди разорвался, и показа­лись две жёлтые, костлявые руки, со страшными, невероятными усилиями тянувшиеся к роковой петле. Руки дрожали и поднимались всё выше и выше... В этой отчаянной, без­надёжной борьбе сильного, здорового животного со смертью было что-то ужасное... Я отвернулся.

Когда я через минуту или через две взглянул на казнённого, то увидел, что жел­тые, худые руки вершка полтора не дотяну­лись до петли и замерли в напряжённой по­зе—со скрюченными пальцами. До конца жизни не забыть мне этих жёлтых, костлявых рук...

Лиу-Танг успокоился. Предутренний ветерок тихо раскачивал его тело, облечённое в серый саван. Тысячная толпа, окружав­шая место казни, безмолвствовала.

Пока ждали кузнеца, пока совершалась казнь, времени ушло немало... Облака над восточным краем горизонта окрасились в розовый цвет и их седоватые клубы при такой окраске приняли очень эффектный вид. Вскоре из-за вод Великого Океана выплыл багровый край блестящего светила, и лучи его золотом сверкнули по морю и по земле. И теперь, в виду этого светила, в виду неба и земли, в виду наступавшего весеннего дня, перед лицом природы, непри­частной к нашим грехам и преступлениям, невозможно было смотреть без трепета на тёмный помост—на зловещий силуэт ви­селицы, воздвигнутой человеком для чело­века.

Мы все были уверены, что китаец виновен в убийстве: мы знали, что строгость необходима для сохранения общественной без­опасности, мы знали, что китайца судили пра­вильно и правильно составленным судом, насколько, разумеется, вообще правильны деяния человеческие... Мы чувствовали себя до последнего момента в роли обороняющих­ся. Но теперь, несмотря на все доводы рассудка, мы вдруг почувствовали некоторое замешательство. При виде яркого солнца, красным шаром выплывавшего из-за океана, и при виде серой фигуры, качавшейся от ветра под виселицей,—нам стало ужасно неловко, и мы старались не смо­треть друг на друга. Теперь мы словно опомнились и со стыдом заметили, что мы увлеклись и зашли слишком далеко в самообороне.

Нам казалось в глубине души, что мы сообща совершили в то утро очень нехорошее дело, которое переделать уже невозмож­но. Мы все, присутствовавшие на казни этого бедного Лиy-Танга, на словах исповедовали с малых лет заповедь о любви к ближнему, а теперь, между тем, сделали нечто такое жестокое и зверское, что прямо, реши­тельно, безусловно, противоречит Христовой заповеди...

Засодимский (Вологдин) П.В. (1834-1912). Русский писатель.

Поэзия