Воскресенье, Октября 22, 2017
Text Size

Засодимский П.В.

—Я скажу: для чего ты живешь...—промолвил нищий, грустно посмотрев на меня. Ты наживаешь деньги для того, чтобы их прожить, а проживаешь их для того, чтобы иметь возможность наживать... Значит, ты живешь для рубля! А пока ты снуёшь и ко­лотишься в жизни, думая лишь о минуте, могильные черви уже дожидаются тебя...

"Небывалый посетитель".

Электр. библиотека Проза Крестовская М.В. Испытание
Рейтинг пользователей: / 2
ХудшийЛучший 

ИСПЫТАНИЕ. (Первая публикация с 1917 года. Без изменений).

Подготовка текста, редактирование—L.K.-PH (http://www.lk-ph.com).

Часть 1.

Bеpa Павловна не спала всю ночь и встала на утро с тяжёлой головой и каким‑то странным, щемящим чувством в груди, не то радостным, не то тревожным... Снова взяла она записку и перечла её двадцатый раз, как бы всё ещё ища в ней чего‑то между строк и будя в себе опять и опять старые воспоминания, которые этот крупный, так хорошо знакомый ей когда‑то, мужской почерк невольно пробуждал в ней. Теперь она читала уже спокойнее, буквы не прыгали перед её глазами и не застила­лись туманом, сердце не так уже билось, но всё‑таки буквы эти поднимали в ней ещё сильнее то странное, щемящее чувство, которое тревожило и му­чило её всю ночь и утро.

—“Вы правы,—читала она,—я был глупец, мечтая о возврате прежнего счастья и любви... Действительно, я не должен был писать вам так, как написал—но это вырвалось у меня невольно и теперь я прошу вас простить меня за то, что говорил и просил о том, на что уже утратил право. Но одно право у меня всё‑таки осталось—это видеть Павлушу, и я надеюсь, что вы не откажете мне в нём, тем более, что на этих же днях я снова уезжаю загра­ницу и уже не скоро, вероятно, побеспокою вас вновь подобной просьбой. Если вы будете столь добры, что разрешите это свиданье, то потрудитесь уведомить меня, где и когда я могу видеть его”.

Преданный вам Сугробов.

Вера Павловна дочла записку до конца, но всё ещё не отрывала от неё задумчивого, теплившегося каким‑то мягким блеском, взгляда.

—Да, конечно, она должна позволить мужу это свиданье, Павлуша столько же и его сын, как её. Хотя, если бы она пожелала, то имела бы полное нрав­ственное право не разрешить этого. Он сам бросил когда‑то этого ребёнка, жалея его ещё меньше, чем её, и в продолжение пяти лет ни разу не вспомнил его, не осведомился о нём, не старался даже узнать, жив ли он, здоров ли... И за эти годы, путешествуя и скитаясь по всем уголкам Европы, меняя одно увлечение на другое, он, вероятно, думал и о Павлуше и о ней ещё меньше, чем о других женщинах, с которыми у него завязывались пикантные, но мимолетные отношения.

Так, по крайней мере, говорила себе и желала думать теперь Вера Павловна, стараясь поднять в себе озлобление против мужа. Она нарочно припом­нила всю ту муку, которую вынесла из‑за него тогда пять лет назад, и, возмущая свою оскорбленную гордость, силилась вызвать вновь то чувство стыда, горя и мучительного унижения, которые терзали её тогда, в те дни, когда она впервые поняла, что он разлюбил и бросает её... Румянец жгучим стыдом заливал её лицо и на мгновение гнев и оскорблённая злоба страстно поднимались в ней... Но через минуту в душу её, точно стыдясь и крадучись от неё самой, проскальзывало какое‑то другое чувство, и румянец бледнел, а в глазах вспыхивали нежные, светлые искорки...

Помимо её воли вместе с этими, насильно вызываемыми воспоминаниями, восставало рядом что‑то ещё дру­гое... Пред ней невольно летели картины прошлого, почти забытого уже в последние годы, но теперь вдруг снова воскресшие и ожившие. Она видела себя такой молоденькой, счастливой и доверчивой и его рядом с собой, таким, каким он был тогда, в первое время их любви, нежным и страстно влюблённым в неё... Видела даже берега синеющего до бесконечной дали моря, на которое они, бывало, крепко прижавшись друг к другу, глядели по вечерам из своего окна, любуясь горячим закатом солнца, золотившего морскую гладь своими последними розо­выми лучами... Там провели они свои лучшие первые месяцы... Из Крыма они поехали па Кавказ, с Кавказа в Италию. И так кочевали почти все три года, повинуясь его страсти к вечной перемене места.

Тогда и ей это нравилось. Сегодня они на юге, залитые солнцем среди гор и роскошной зелени; через неделю мчатся в кибитке где‑то по Оренбургской губернии... Но когда родился Павлуша, кочёвки эти сделались труднее. Целый год они сидели в Пе­тербурге под сереньким небом, от которого уже отвыкли. Он скучал, сердился, работа не клеилась и даже картины выходили у него теперь какими‑то мутными и серыми—им недоставало ярких красок и колорита, а у него пропадало воображение и охота писать. Она тревожно приглядывалась к его то беспокойному, то апатичному лицу, инстинктивно угадывая, что он скучает, что ему надоел и Петербург, и Павлуша с его няньками и болезнями, и сама она, что его снова тянет куда‑то, а он связан. В ней же, напротив, с рождением Павлуши многое пере­менилось; её уже никуда не тянуло; кочевая жизнь теперь даже почему‑то пугала её, ей хотелось бы остаться тут; навсегда устроить тут уютное гнёз­дышко и воспитывать своего птенца. Материнство разом её развило и убило в ней прежнее порывы и беспечность. И, глядя на мужа, ей становилось и страшно, и больно, и обидно! Да, обидно. Она вдруг поняла, что лично сама она и её ребенок никогда не наполнят её существования, не дадут собой цели жизни. Ему нужно что‑то другое, а она была нужна только, пока бегала с ним, смеясь и радуясь, по всем сторонам света, забавляла его неистощимой веселостью своих 18 лет и нравилась больше как грациозная фигурка и хорошенькая типичная головка, чем как жена и мать его детей, с которой, женив­шись, он должен был прожить всю жизнь.

Тем‑то именно она прежде и восхищала его, что совсем не напоминала обыкновенную жену, какими бывает большинство других женщине. Она похожа была скорее на девочку или даже на молоденького шаловливого мальчугана, славного и смелого товарища всех его затей и фантазий. Он был влюблён в её маленькую стриженую головку се короткими завит­ками пушистых тёмных волос, с неправильными чертами лица, но чудными огромными глазами, по­стоянно менявшими свой цвет и выражение. И он писал с неё картины, набрасывал этюды и рисовал её во всех своих альбомах. Иногда он одевал её в какой‑нибудь фантастический костюм, задрапировывал её тонкую грациозную фигуру кра­сивыми мягкими складками пестрого восточного шёлка, и она стояла пред ним с голыми руками и откры­той шеей на разных столах и табуретах, позируя для его картин. А потом, бросая кисть и палитру, он бежал вместе с ней в горы или уплывал в открытое море, и пока она гребла или справлялась с парусом—он заносил в альбом виды и эскизы. Один такой альбом цел до сих пор. Последние три года Вера Павловна уже не вынимала его из своего комода, и порой, если доставая что‑нибудь из того ящика, на дне которого лежал он, взгляд её нечаянно падал на его серую полотняную обёртку—глаза её оставались спокойными и равнодушными и она глядела на него тем же взглядом, каким гля­дела и на стоящую рядом с ним коробку с перчатками... Она почти не замечала его и ни одна мысль, ни одно воспоминание не поднимались в ней...

Всё это когда‑то так страстно, так мучительно пережитое ею, теперь уже перебродило, заснуло и успокоилось в ней...

Вчера же Вера Павловна снова вынула этот альбом и долго с какою‑то нежностью глядела на его шершавые, покрытые набросками странички. И почти каждая из них, каждый рисунок оживлял в её памяти какой‑нибудь день, сцену, фразу... Вот её го­ловка с короткими вьющимися волосами на лбу... Головка только набросана, краски наложены грубо и пятнисто, но сходство уловлено замечательно. Смею­щиеся, весёлые глаза её глядят как живые и вот‑вот, кажется, раскроются эти пунцовые, почти детские ещё, губы и она захохочет о чём‑то тем беспечным, беспричинным, заразительным хохотом, которым умеют смеяться только очень молоденькие, ещё беззаботные девушки... Ей тогда было всего 18 лет, это ещё в первый год её замужества! Но, Боже мой, как уже это давно! Сколько пережито с тех поре и как она переменилась! И Вера Павловна невольно грустно и пытливо взглянула в зеркало. Да, теперь сходство уже совсем потерялось. Почти невозможно догадаться, что эта цветущая, смеющаяся полудевочка, полумальчик в альбоме и это бледное с грустными глазами лицо, отражающееся в зеркале—одно и то же лицо. За эти годы сама она вся как‑то выросла и пополнела, но лицо её похудело и удли­нилось, глаза слегка запали и кажутся серьёзными и печальными, щеки побледнели, а волосы давно уже отросли, даже перестали виться, и зачесаны гладко с прямым пробором посередине, как любит Сергей Дмитриевич...

Сергей Дмитриевич! Вера Павловна слегка вздрог­нула и побледнела.

—Да, Сергей Дмитриевич!—повторила она грустно и что‑то жуткое сжало ей грудь...

Она быстро захлопнула альбом и откинулась на спинку кресла...

—И зачем, зачем наплыв всех этих старых воспоминаний теперь ... именно теперь ... когда уже поздно... Зачем пахнуло на неё всем этим прошлым, уже отжитым, теперь, когда она готовилась стать женою другого... Неужели же только для того, чтобы помещать начать ей новую жизнь, чтобы снова оторвать от спокойного счастья и чувства и увлечь куда‑то за собой?

—Нет, нет.—Она взволнованно вскочила с кресла и быстро заходила по комнате. Нет, теперь уже поздно, слишком поздно; еще два года тому назад она обрадовалась бы, можете быть, этому воз­врату; даже год назад... Но теперь ... нет, теперь она не хочет и не может возвращаться опять к тому же, с чем уже навсегда всё порвано и разбито! Нет, не хочет, не хочет...

Она упрямо и с негодованием повторяла себе, что не хочет, и чувствовала с мучительным ужасом, что она лжёт себе, обманывает сама себя и в глубине души ... хочет!

—Нет, ложь, это только так кажется, она напускает. Конечно, она не хочет, ода любит другого и никогда уже не вернётся к мужу... И в то же время она с каким‑то жутким, но радостным удивлением спрашивала себя:

—Неужели вернусь?..—И останавливалась на этом вопросе, широко раскрывая вспыхивавшие беспокойным, страстным блеском глаза, смотрела вдаль, чему‑то бессознательно улыбаясь. Потом снова брала первое письмо мужа, первое после пятилетнего молчания и с мечтательной улыбкой снова прочитывала его.

В этом письме он клялся ей в любви, просил её прощения за годы долгих измен и молил её подождать—не брать развода, который требовал её поверенный, а увидаться с ним ещё раз и снова вернуться к нему. Он виноват, страшно, глубоко виноват; но она добра, простит его, и он отдаст ей теперь всю жизнь, всю любовь, чтобы только загла­дить хоть сколько‑нибудь свою вину пред ней. Он уверял, что любил и любит только одну её, что теперь он это понял, все эти пять лет были сплош­ной ошибкой его увлекающейся гадкой натуры! Он скучал и по ней, и по Павлуше; двадцать раз хотел вернуться к ней, но боялся, что она его не простит. И теперь, когда он понял, что с этим разводом и выходом её замуж за другого он теряет её уже навсегда, теряет даже надежду когда‑нибудь снова примириться с нею, даже возможность видеть её, он понял, как глубоко и страстно любил её всегда и решил пойти на всё, чтобы только добиться свиданья с нею. Он не верит, не можете верить, чтобы она действительно разлюбила его совсем и будет навсегда принадлежать другому че­ловеку... И с страстным красноречием влюблённого он напоминал ей их любовь, убеждал её, что она ошибается в своём новом чувстве, а между тем этой ужасной ошибкой испортит жизнь не только ему и себе, но и маленькому Павлуше, у которого есть настоящий отец и которого отчим никогда не полю­бит так, как будете теперь любить он, его род­ной отец... Теперь он туте же, в одном городе с ней, так близко друге к другу, и неужели они всё‑таки не увидятся?..

На это письмо, полученное шесть дней тому назад, Вера Павловна ответила короткой, но сухой и строгой запиской: “Ваше объяснение в любви после того, как мы пять лет были вполне чужими людьми (и не по мо­ей вине,—прибавляла она в скобках, с чисто женским чувством колкой мести) и особенно теперь, когда я невеста другого человека, только оскорбляют меня и унижают вас. Никакого возврата к прош­лому быть не может и не должно. Ошибаюсь не я, а вы, предполагая во мне остаток хоть какого‑нибудь чувства к себе, и потому я надеюсь, что на будущее время вы уволите меня от повторения подобных объяснений и позднего раскаяния, если не захотите поте­рять в моих глазах и последнее уважение к себе”.

Тогда письмо это, действительно, только возмутило её и она отвечала нарочно как можно жестче, искренне убежденная, что, действительно, не желает возобновления даже переписки и что отвечать так—её прямой долге, и вечером, когда пришёл Сергей Дмитриевич, Вера Павловна, не желая напрасно расстраивать его, ничего не сказала ему обе этом обмене писем с мужем.

Но в душе она не была покойна, и когда прошли целые сутки, а на её записку не было никакого ответа, ей стало казаться, что она написала уже слишком резко и что можно было бы написать то же самое, но гораздо мягче, что жестокость её была отчасти даже излишня и ей стало жаль и того, что она так на­писала и того, кому она так написала.

После такого ответа с её стороны, она понимала, что ему уже нечего больше писать ей и он даже и не может писать снова, если он хоть сколько‑нибудь самолюбивый человек, но всё‑таки же она желала, чтобы он написал ей что‑нибудь и, бессознательно для самой себя, всё время ждала от него какого‑то известия.

К вечеру второго дня, действительно, принесли второе письмо о Павлуше.

Сердце Веры Павловны сильно забилось и лицо ярко вспыхнуло, когда она увидала новый конверт, с знакомым почерком, и разорвала его. Она быстро прочла его, не вполне ясно почему‑то сознавая суть и, только пробежав глазами письмо в третий раз, поняла, наконец, что он просите повидаться се Павлушей.

И снова ей сделалось ужасно жаль его и она тут же решила допустить это свиданье, которым она хоть отчасти могла смягчить свой первый жестокий ответ ему.

Но ни это письмо, ни свиданье с Павлушей она уже не считала себя вправе скрыть от Сергея Дмитриевича, хотя, показав второе, ей нужно было признаться и о первом.

Она решила, что так и сделает.

За последние два года, Вера Павловна привыкла всегда и во всем советоваться с ним.

Чувство её к этому человеку не было никогда таким экзальтированным и страстным, как к пер­вому мужу. В Сергея Дмитриевича она никогда не была даже влюблена, но чем дальше шло время, тем сильнее привязывалась она к нему. И она была бесконечно благодарна судьба, столкнувшей её с этим человеком, который любил не только саму её, но даже и её маленького бедного Павлушу. Сергей Дмитриевич был серьёзен, деловит и постоянен даже в привычках, служа как бы полным контрастом Михаилу Николаевичу. С ним Вера Павловна чув­ствовала себя в спокойной пристани, зная, что он никогда не изменит ей и не бросит её. Сознавая его безусловно честным, умным и добрым человеком, она горячо уважала его, что ещё более усили­вало и её любовь к нему, но, несмотря на его мяг­кость и доброту, в нём было что‑то, что заставляло её охотно повиноваться ему во всём, чего он желал. Сергей Дмитриевич постепенно как бы переработал даже и самый характер её. В ней исчезли те порывы и неровности, которые привились к ней за время её жизни с мужем. Прошло уже более трёх лет, как Вера Павловна встретилась с ним. С тех поре тоска её по первому мужу и страдание, причинённое его изменой и разрывом с ним, стали понемногу в ней затихать и успокаиваться, пока не заглохли совсем. Последнее время она вспоминала мужа только тогда, когда думала о трудностях раз­вода, затягивавших её браке с дорогим для неё человеком.

Теперь её первое замужество, её любовь к мужу, страдание и прошлая жизнь казались ей каким‑то смутным сном, которому она сама невольно удивля­лась и порой даже как бы не верила, точно ли это все было? Теперь ей казалось, что она всю жизнь знала и любила только одного Сергея Дмитриевича и не могла представить своей жизни помимо него...

Часть 2.

Вечером, когда пришёл Сергей Дмитриевич, Вера Павловна встретила его особенно ласково и, взяв его за руку, как бы желая заранее успокоить его этим прикосновением и заставить ещё больше верить в себя, тихим, но спокойным голосом, прямо и нежно глядя ему в глаза, рассказала всю историю писем, прибавляя, что не говорила об этом раньше только потому, что не хотела напрасно тревожить его и ду­мала, что вся переписка ограничится только первыми двумя письмами... Но теперь она хотела бы его сове­та... И она ещё горячее сжала его руку и ещё ласко­вее глядела на него, точно молча хотела сказать ему—ты ведь не сердишься, что так случилось ... и ты ведь одобряешь всё, что я сделала? не правда ли?..

Сергей Дмитриевич покойно слушал её, куря си­гару, и только изредка отвечал лёгкими, едва замет­ными пожатиями её руки.

—Вам следует разрешить это свиданье!—сказал он, когда она замолчала.

Вера Павловна слегка покраснела, радуясь, что и он одобряете её мысль, потому что иначе ей приш­лась бы или действовать помимо его воли, или не до­пускать свиданья,—и то, и другое было бы для неё очень тяжело.

—Да, я то же думала, но я не знаю...—на мгнове­ние она замялась,—как и где это устроить.

Сергей Дмитриевич немного помолчал и подумал.

—Лучше всего это было бы устроить тут же у вас.

Вера Павловна удивлённо и пытливо вскинула на него глаза.

—Это было бы приличнее и удобнее всего для мальчика...—добавил он спокойно.

Она молчала, не совсем понимая, и, не доверяя его спокойствию, думала, что он только испытывает её, надеясь, что она, конечно, откажется от подобного предложения.

—Я даже не вижу,—продолжал он, немного помолчав и задумчиво,—отчего бы и самой вам не присутствовать при этом свиданьи. Для Павлуши это было бы лучше...

Вера Павловна уже совсем пытливо взглянула на него, думая по лицу понять его мысли; но он смотрел на неё спокойно, с лёгкой только грустью в своих задумчивых прекрасных глазах, и она не могла понять, чего он хочет и искренне ли предлагаете ей такую вещь.

Тогда Сергей Дмитриевич ласково взял её руку и нежно поцеловал её, не то желая успокоить этим её сомненья, не то желая показать, что он, безусловно, доверяет ей.

Вера Павловна усмехнулась как‑то смущённо и подозрительно;—“А! ты хочешь испытать меня!—подумала она, пристально всматриваясь в него, пока он целовал её руку.—Да, да, ты хочешь знать, как подействует на меня это свиданье, и проверить в последний раз моё чувство к себе и к нему... Да, да, это так, я понимаю тебя”.

И она засмеялась, довольная, что разгадала его сокровенные мысли и в одно и то же время ей хо­телось броситься к нему и обнять его горячо, чтобы теперь же заверить его в своей любви, и в то же время в душе её, помимо ясного сознания, поднима­лось против него какое‑то раздражение за то, что он сам нарочно подвергал её этому искусу, за исход которого она инстинктивно боялась...

Часть 3.

Когда Сергей Дмитриевич ушёл, Вера Павловна, пошла в детскую к Павлуше, чтобы перекрестить сына на ночь.

Эмма, его бонна, еще не ложилась и сидела у сто­ла, освещенного лампой под зелёным колпаком, что‑то работая.

Бера Павловна перекрестила Павлушу, поцеловала его и нерешительно остановилась у его кровати. Она хотела бы сесть рядом с ним и вглядеться в его разгоревшееся личико, напоминавшее ей другое, какое‑то так любимое ею лицо... Но ей казалось, что Эмма угадает её мысли, и ей делалось и совестно, и досадно и на эти мысли, и на Эмму.

—Эмма,—сказала она вполголоса, чтоб не разбу­дить Павлушу,—велите Маше приготовить мне лимонад к ночи, или, лучше, приготовьте сами—вы вкуснее делаете его.

Эмма вышла, и она осталась одна подле кровати сына.

Павлуша разметался во сне, губы его полуоткры­лись и прямые, чёрные бровки слегка изогнулись.

Вера Павловна уже давно привыкла считать Павлушу только своим сыном, мысленно отнимая у него отца. Она находила у ребенка свои наклонности, свои черты, свой характер и почти ничего не находила в нём отцовского. С тех пор, как этот человек бросил её и изменил ей, она не хотела видеть в своём Павлуше ничего, что бы напоминало ей мужа, потому что всякое воспоминание было ей ещё слишком мучительно и тяжело. Потом, когда страданье улеглось и боль затихла, она продолжала делать это уже по привычке и говорила “мой Павлуша”, бессознательно присваивая его одной себе и забывая, что где‑то у него есть ещё, кроме неё, и отец. Скорей Сергей Дмитриевич казался ей более отцом Павлуши, нежели Михаил Николаевич. Сергей Дмитриевич был всегда с ними, он ласкал Павлушу, привозил ему игрушки, играл с ним, беспокоился, когда мальчик заболевал, ездил за докторами и помогал ей ухаживать тогда за ним, а в недалёком будущем должен был сделаться его отчимом и уже вполне заменить ему отца. И, зная его, Вера Павловна верила, что он, действительно, заменит ему этого отца, которого так недоставало её ребенку, и, разделив с ней все заботы о нём, поможете ей воспи­тать и образовать его. И это трогало и радовало её, успокаивая заранее все её тревоги за будущность сына, и ещё горячее привязывало к Сергею Дмитриевичу.

И вот вдруг явился откуда‑то его настоящий отец и напоминаете о своём существовании не только ей, но и маленькому Павлуше, которому она почти никогда и ничего не говорила об его родном отце.

Прислушиваясь к ровному, детски тихому дыханию сына, она всматривалась в его лицо с каким‑то странным и жутким любопытством. Теперь эти тёмные брови и пухлые губы напоминали ей уже черты мужа, и она впервые увидела, как страшно похоже он на отца, и удивлялась, как не замечала этого раньше и как могла думать, что он похоже только на неё.

Но сходство это уже не мучило и не сердило её. Нет, оно только смущало её тревожно и радостно. Всё с большей и большей нежностью вглядывалась она в лицо сына, ища в нём отпечаток другого лица, вызывавшего в душе её что‑то далкое, но дорогое.

И это далёкое снова нахлынуло на нее своими воспоминаниями и, будя в душе её старую любовь и раны, охватывало её все сильнее и сильнее...

Она осторожно наклонилась и страстно поцеловала сына, но как бы мысленно предназначая эти поцелуи не ему, а его отцу...

Вошла Эмма и сказала, что лимонад приготовлен.

Вера Павловна смущённо и быстро поднялась с колен. Она сердилась и на себя, и на Эмму, и, снова чего‑то испугавшись, подозрительно взглянула на неё, мучаясь, что та отгадывает то, что происходит те­перь в душе её.

Уйдя к себе, Вера Павловна долго взволнованно ходила по комнате.

На лице её горели жгучие пятна, а руки совсем холодели.

Последние годы вся жизнь её шла так ровно и спокойно; она совсем отвыкла от бурь и треволнений и душевная ломка, поднявшаяся в ней, мучила и пугала её.

Она сердилась на себя за эту ломку, сознавая, что её не должно бы быть теперь, именно, теперь, когда она готовилась стать женой другого. Но мысль эта, бывшая её горячей мечтой, вдруг начала почему-то раздражать её. Ещё утром говорила она себе, что муже явился только для того, чтобы помешать её но­вому счастью; теперь же ей казалось, что счастью мешает не муже, а он—Сергей Дмитриевич. И, ловя себя на этих мыслях, она возмущалась ими, как чем‑то порочным и отвратительным, против чего поднималось всё её нравственное существо, но они всё‑таки, помимо её воли и желания, шли к ней и обхватывали её сомнением и тоской.

Она невольно вспоминала слова мужа из первого письма, в котором он убеждал её, что она оши­бается в своём новом чувстве, а любить всё еще его, и с ужасом и отчаянием спрашивала себя: “Неужели это правда?”

Она старалась представить себе, как разойдётся с Сергеем Дмитриевичем и вернётся снова к мужу, но при одной этой мысли её охватывала такая тоска, страх и жалость, что она с облегчением говорила себе, что это невозможно, и радовалась этой невоз­можности, как доказательству того, что она, действи­тельно, любит Сергея Дмитриевича, которого даже мы­сленно боится лишиться, а не мужа, от которого давно уже отвыкла и разлюбила! Но когда она это решала и успокаивалась на минуту, воспоминания о первой любви её, о томе времени, лучшем в её жизни, снова подползали к ней, и снова её влекло к мужу!..

Всю ночь она не могла заснуть и металась в лихорадочном жару. Она чувствовала, что стоит на перепутье двух дорог, и не знала, на которую из них толкнёт её судьба, и куда пойдёт она завтра.

Часть 4.

Утром Вера Павловна встала гораздо спокойнее, чем ожидала. За ночь её волнение отчасти как бы улеглось, и она уже не так мучилась в сомнениях, решившись покориться судьбе и предоставить устро­ить ей все по‑своему.

Она вышла в столовую напиться чаю вместе с Павлушей и, слушая его датскую болтовню, думала, как ей лучше сказать ему, что сегодня он увидит своего отца.

—Павлуша,—начала она, слегка колеблясь,—се­годня приедет твой папа!

Павлуша приподнял голову от чашки с молоком и смотрел на неё своими весёлыми, умными глазами.

—Папа?—повторил он без особенного удивления,—какой папа, дядя Сережа?

Вера Павловна невольно вспыхнула. Во всякое другое время ей было бы приятно, что Павлуша называет Сергея Дмитриевича отцом, но теперь это коро­било её.

—Сергей Дмитриевич тебе не папа!—сказала она сухо.

—А Эмма говорит, что он будете скоро моим папой, и я должен называть его папа.

Мальчике сбивал её ещё больше и в эту минуту она раскаивалась, зачем раньше никогда не говорила с ребенком об его отце.

—Твой папа был далеко,—начала она снова, и, сняв сына со стула, она посадила его к себе на колени и ласкала его,—а теперь приехал и сегодня ты его увидишь.

Павлуша, задумчиво раскрыв глазенки, смотрел на неё.

—А он где был? далеко, заграницей, как Эмма? ты мне, мамочка, расскажи что‑нибудь про заграницу, хорошо?

Мальчике видимо интересовался гораздо больше прежним местопребыванием отца и заграницей, про которую ему часто рассказывала Эмма, уроженка Швейцарии, чем самим отцом и предстоящим свиданьем с ним, который уехал, когда ему едва минул год, и которого теперь он не помнил и не знал.

Но Вера Павловна не стала ни о чём рассказывать ему, она молча поцеловала его ещё несколько раз, всматриваясь в него всё с тем же тревожно- радостным любопытством, которое проснулось в ней впервые вчера вечером и, спустив его с колен, пошла в свою комнату.

Павлуша, захватив свои книжки с картинками, побежал за ней туда же, и, сев за работу на своём обычном месте у маленького столика пред окном, она спокойно объясняла ему содержание картинок, заказывала обед пришедшей кухарке и отда­вала прислуге разные приказания по хозяйству.

На вид она казалась совсем спокойной, только уголки губе её слегка подергивались, да путался счёт и тени гаруса вышиваемого ею рисунка по канве. Но чем ближе подходило время к двум часам, тем сильнее холодели у неё руки, и сжималось щемящей болью сердце. Лицо её всё бледнело, и только глаза горели сухим нервным блеском.

Около часа подали завтрак. Она пошла в столо­вую вместе се Павлушей, но есть сама не могла. Ей нездоровилось, и во всём теле она чувствовала не­приятный лихорадочный озноб.

После завтрака она начала волноваться всё больше и больше, уже с трудом удерживая спокойный вид. Павлуша даже спрашивал, отчего у неё такие холод­ные руки, а Эмма, знавшая о предстоящем свиданьи, на котором ей поручено даже было присутствовать, застенчиво поглядывала на неё с беспокойством и какою‑то жалостью.

Вера Павловна чувствовала, что волнение её замечают, и отослала Эмму се Павлушей в детскую, предпочитая остаться одной.

Почти каждую минуту взглядывала она то на часы, то на улицу и в каждом проходившем мимо окон мужчине ей чудился муж и в то же время каза­лось, что теперь она не узнаете его так далеко из окна. Несколько раз к подъезду глухо подъезжали дрожки и каждый раз сердце её при этом, точно обливаясь горячею кровью, и трепетно замирало, и билось.

Чем ближе двигались стрелки к двум часам, тем ей становилось всё страшнее, жутче и ... радост­нее. Теперь она сама уже не могла понять, рада ли она, или же только чего‑то ужасно боится. Теперь она уже не думала больше ни о Сергее Дмитриевиче, ни о томе, чем всё это кончится и имеет ли она право “так” ждать его. Она думала только о том, что сейчас приедет “он”, и сейчас она увидит его.

И она ждала, ждала мучительно, страстно и нетерпеливо, желая, чтобы он приехал скорей, скорей, и желая, чтобы он не приезжал совсем....

Часть 5.

Без четверти два раздался звонок.

Его звонок; Вера Павловна сразу узнала его, хотя и не слыхала уже более пяти лет.

И всё вдруг спуталось в её голове.

В глазах потемнело, кругом заходили волны какого‑то зеленоватого тумана, и ей казалось, что она сейчас упадёт в какую‑то бездонную, колышущуюся под её ногами пустоту.

Но вбежала Эмма, то же взволнованная и вся раскрасневшаяся и проговорила быстро запыхавшимся голосом:

—Приехали!—в гостиной!..

Вера Павловна глядела на неё и чувствовала, что Эмма тоже чего‑то боится и смотрит на неё испуган­ными, тревожными глазами.

—Ну, что же...—сказала она тихо, с трудом вы­говаривая слова,—возьмите Павлушу и идите туда ... , я сейчасе вы....

Она хотела договорить слово “выйду”, но оно вдруг оборвалось, и она только слабо махнула рукой. Эмма всё также испуганно и поспешно выбежала, а Вера Павловна машинально опустилась в кресло. Всё кружилось у неё пред глазами: и комната, и ме­бель, и ковёр на полу, и картины по стенам.

Она откинула ослабевшую голову на спинку мягкого кресла и закрыла глаза, слабо сознавая, что теряет силы и сознание и одна только мысль, лёгкая как туман, но ясная и радостная, наполняла её.

—Он здесь!..

Здесь! совсем подле неё, всего в другой комнате, стоит перешагнуть пороге, открыть портьеру—и она увидит его ... увидит!

И она хотела бы перешагнуть этот порог, и, бро­сившись к нему на грудь, замереть на ней, в этом сладком сознании счастья, любви и радости свиданья с ним....

Но сил не было; она только слегка приоткрыла глаза и приподняла голову. Зелёные круги стали мень­ше и бледнее, комната кружилась тише, колебание пола под её ногами ... всё замирало, замирало и, наконец, остановилось совсем.

В соседней комнате слышался звонкий голос Павлуши. Он, кажется, смеялся, но в ушах её ещё слегка звенело, и расслушать ясно его слова она не могла. И, напрягая слух всеми силами, она старалась различить “его” голос.

Но он говорил очень тихо. Вера Павловна боль­ше угадывала, что он что‑то говорит, чем ясно слышала это.

Да, вот он тут, опять ... как и пять лет тому назад ... и Павлуша вместе с ним.

Она сейчас встанет, перейдёт в комнату, раздвинет портьеры и увидит их обоих вместе. И глубокая нежность охватывала её при этой мысли, и ей хотелось крикнуть ему, что она тут, рядом с ним ждёт его, зовёт к себе! Хотелось, чтобы он сам, не дожидаясь её зова, сейчас бы вошёл сюда....

И осторожно, слегка ещё шатаясь и придерживаясь по дороге рукой за мебель, она встала и подошла к две­ри, отделявшей её от мужа.

Павлуша вдруг громко засмеялся.

Вера Павловна остановилась на мгновение и, при­держиваясь за край портьеры, старалась заглянуть в небольшую щель между двумя драпировками и уви­дать их.... Но они сидели в стороне от двери и, не видя их, она слышала только их голоса, но те­перь уже совсем ясно и отчётливо.

—Нет, вы не так,—говорил Павлуша,—вот ви­дите: тут есть пружинка, вот эту пружинку нужно придавить, он и пойдёт...

—Какая пружинка?—подумала она с недоумением и удивляясь тому, как могут они говорить о какой‑то пружинке “теперь”!

В щель ей виднелись оборки коричневого Эмминого платья—и это было ей неприятно.

—Зачем туте Эмма? ей хотелось бы, чтобы они были только втроём....

—Нет, вы не умеете, дайте я сам заведу!—сказал снова Павлуша и вдруг захлопал в ладо­ши и радостно закричал:

—Видите, видите как пошла! глядите! глядите!

“Я вышлю Эмму” ... подумала Вера Павловна и раскрыла портьеру...

Часть 6.

Но лёгкого шуршания материи никто не заметил. Прямо пред Верой Павловной, загораживая ей доро­гу, стояла Эмма, спиной к ней, а навстречу бежал Павлуша подле игрушечного паровоза, который шипел и свистел на ходу к полному восхищению мальчика.

Все были заняты этим паровозом, и из‑за плеча Эммы, Вере Павловне виднелась только наклонившая­ся вниз голова Михаила Николаевича с тёмными, вьющимися, но уже сильно редеющими волосами.

—Вот сейчас на ножку кресла наедет!—сказал он.

Вера Павловна с каким‑то странным чувством прислушивалась к его голосу, узнавая его в знакомых звуках, но уже не волнуясь как за минуту, и самая фраза почему‑то удивила её и была ей даже неприятна.

—Эмма, Эмма, отодвинь кресло!—закричал Павлуша вдруг с таким отчаянием, что и Эмма, и Михаил Николаевич засмеялись. Эмма хотела ки­нуться отодвигать стуле, но вдруг задела за Веру Павловну.

Она обернулась и, увидев её сзади себя, быстро и сконфуженно отодвинулась в сторону, давая ей до­рогу.

Михаил Николаевич тоже поднял голову и, увидев жену, поспешно поднялся ей навстречу. По-видимому, он не ожидал её, и появление её удивило и смутило его. Он слегка покраснел, нагнув голову низким почтительным поклоном, остался на месте, как бы не решаясь подойти ближе, и даже протянул ей руку. Она сама сделала навстречу к нему не­сколько шагов и молча, с лёгким поклоном, про­тянула ему руку.

—Мамочка, знаешь, я сам завёл паровоз, сам, а ты говорила, что я не умею, а я сам!

И Павлуша прыгал, радуясь и смеясь от своей удачи, в то время как остальные стояли с смущён­ными лицами.

Вера Павловна опустилась на стуле и движением руки пригласила также сесть и Михаила Николае­вича.

Они сели у круглого стола, возле которого она всегда почему‑то садилась, когда принимала визиты и в таких же даже позах, слегка натянутых и строго официальных, которые невольно принимаются в этих случаях между мало знакомыми людьми.

Михаил Николаевич сидел с таким сдержанным и почтительным видом, как будто желал дать ей понять одним уже этим видом, что он не скажет и не сделает ничего такого, что могло бы “оскорбить” её, как выразилась она в своей записке. А на лице Веры Павловны лежала легкая тень и глаза её, которые она старалась не останавливать на муже, глядели холодно и сумрачно. Она слегка улыбнулась на наивный восторг сына, но улыбка вышла натяну­той и бледной.

Что‑то болезненно ныло в душе её, чего‑то ей было мучительно жаль, и в чём‑то она чувствовала себя обманутой и разочарованной....

Почти целую минуту они сидели молча, видимо не зная, что сказать, и избегая даже глядеть друг на друга, следя глазами как полз локомотив Павлуши, за которым, наполняя всю комнату своим шумным восхищением, бегал он сам. Эмма ходила за ним и отстраняла встречавшиеся по дороге препятствия.

—Как он вырос!—сказал, наконец, Михаил Николаевич, видимо только для того, чтобы сказать что‑нибудь.

—Да, он очень вырос,—холодно ответила Вера Павловна, и подумала, что немудрено, если мальчик кажется ему выросшим после того, как он оставил его ещё почти грудным и не видал больше пяти лет.

—Ведь ему уже седьмой год!—добавила она с лёгкой насмешкой в голосе.

Михаил Николаевич понял намёк.

Он снова чуть‑чуть покраснел и быстро опустил глаза, как бы интересуясь игрой Павлуши.

Бера Павловна вспомнила, что она хотела выслать Эмму и велела ей распорядиться чаем. Но тут же почувствовала, что теперь это уже не нужно, что и при Эмме и без Эммы будет одно и то же.

—К чему?—сказала она себе—не все ли равно... И лицо её побледнело и сделалось усталым и апатичным.

Часть 7.

—А на Рождество,—объявил Павлуша, радостно улыбаясь,—мне дядя обещал подарить ещё пароход! Большой, вот какой!—и он широко расставил руки, стараясь ими как можно больше захватить пространства.

—Какой дядя?—спросил Михаиле Николаевич.

С тех поре как ушла Эмма, он видимо чувствовал себя неловко и все вопросы старался обра­щать исключительно к Павлуше, внимательно зани­маясь его игрушками.

Павлуша слегка как будто удивился его незнанию.

—Дядя Сережа!—объяснил он,—разве вы не знаете его Сергей Дмитриевич.

И муж и жена слегка вздрогнули при этом имени и вдруг какое‑то отрадное спокойствие разлилось в душе Веры Павловны.

“Дядя Сережа...—мысленно повторила она,—Сергей Дмитриевич...” И он встал перед ней как живой с его задумчивым лицом и серьёзными глазами, с его спокойным голосом и тем взглядом доверия и любви, которыми вчера, целуя на прощанье ей руку, он взглянул ей прямо в глаза, как будто видел ими всю её душу, читал все, что творилось в ней тогда—читал и ... и всё‑таки же верил в неё.

О, милый! Как могла она думать, что она изме­нить ему? Что ошибается в своей любви к нему! Нет, нет, “его” и только “его” любит она, и те­перь это стало вдруг так ясно ей, так просто и попятно, что она невольно удивлялась и тому волнению, и ожиданию, в котором мучилась целые сутки, и сво­ему теперешнему разочарованию, которое сначала показалось ей таким горьким и тоскливым, как будто бы за ним открывалась страшная пустота и одиночество.

И на душе её сделалось так легко, спокойно и радостно, как будто бы она вдруг освободилась, наконец, от какого‑то тяжелого позорного бремени давившего её.

Она всматривалась в лицо мужа—и он казался ей совсем чужим. Всё—лицо его, голос, фигура, взгляд и вся жизнь, которой она не знала уже так давно, всё было ей чуждо, и даже неприятно. И она не понимала, как могла желать вернуться к нему? Как могла ждать его так страстно и нетерпеливо! Что он “ей”?—чужой, посторонний человек!

Да, чужой, совсем чужой. И следя за его взгля­дами, которые порой он искоса и быстро бросал на неё, она догадывалась, что и он думаете то же самое, что и она стала для него так же чужда и непонятна, как и он для неё.... Но чем яснее охватывало её это сознание, чем дальше становился от неё этот, когда‑то так любимый и дорогой ей человек, тем всё ближе и дороже делался Сергей Дмитриевич.

И снова ей казалось каким‑то странным и невероятным сном, что когда‑то она так любила этого чужого человека, что когда‑то она была ему так близка, что они жили одной жизнью с ним и что она так долго и мучительно страдала из‑за него.... Теперь она уже знала, чем кончится это свиданье, от которого ждала так много и видела в этом не более, как просто свиданье Павлуши с отцом, на котором она хотя и присутствует, но которое лично “её” ничем не касается.

И как‑то разом, неожиданно для самой себя разрешив так просто все свои сомненья, она вдруг успокоилась и стала ласковее и приветливее с мужем

Она заговорила с ним, стараясь говорить мягче и не затрагивая ничего, что могло бы быть ему чем‑нибудь неприятно, о том, где он был последнее время и думаете ли опять уехать куда‑нибудь или остаться в России.

Глаза её смотрели на него ласково и спокойно, но в.этой спокойной приветливости ещё сильнее чув­ствовалось их полное разъединение и полная невоз­можность к возврату прошлого, чем даже за не­сколько минуть назад, когда она глядела на него сумрачно и говорила холодно, сердясь за то, что он не понял состояния её души и того, как близка к нему была она за минуту.

Михаил Николаевич отвечал, заводя Павлуше паровоз и не глядя на нее, что жил все последнее время в Париже и в Швейцарии, а после окончания дела думаете проехать на Урал, где есть прекрасные незнакомые ему ещё места.

Когда Михаил Николаевич сказал “после окон­чания дела”, Вера Павловна поняла, что он говорить о разводе, но он сказал это таким тоном, как будто дело это её ничем не касалось.—“Скоро ли придете Эмма?”—подумала она, жалея, что усла­ла её. -

Павлуша притащил ещё новые игрушки, большин­ство которых было ему подарено Сергеем Дмитриевичем, и, усевшись на полу, где ему удобнее было раскладывать их, громко объяснял отцу происхожде­ние и назначение каждой игрушки.

Наконец вошла Эмма с подносом в руках. Вера Павловна взяла свою маленькую розовую чашку с птичкой и предложила стакан чаю Михаилу Николаевичу.

И вдруг ей бросился в глаза старинный подстаканник из массивного чеканного серебра, плотно охватывавший стакан Михаила Николаевича своими двумя орлиными лапами.

Она кинула на мужа смущённый взгляд и по грустной усмешке, с которой он смотрел на него, поняла, что и он тоже узнал его.

Теперь в нём всегда подавали чай Сергею Дмитриевичу, когда по вечерам он приходил к ней. На мгновение они взглянули друг на друг с каким‑то странным испытующим выражением в глазах и отчего‑то ей стало совестно, и неловко, и даже каза­лось, что она как‑будто в чём‑то виновата перед ним—виновата и за себя, и за Павлушу, за то, что они стали совсем чужие ему, и за этот подстаканник, из которого пил уже другой.

А между теме не сам ли он бросил её?.. и бросил тогда, когда она так любила его ещё! И вот он сидите пред ней чужой и ненужный ... чрез не­сколько минуть он встанет и уйдёт, и, быть может, они уже никогда не увидятся больше!

Но ей не страшно это и не жалко его.... Подле него, быть можете, будут другие женщины, он будете лю­бить их, увлекаться ... но ей всё равно, это не напол­нит её ни ревностью ... ни страданиями, а тогда... Тогда в первый раз она чуть не убила его любовницу...Теперь она была бы ему плохим товарищем.... Она не могла бы уже, радуясь и восхищаясь, как прежде, кочевать с ним по всему миру, не могла бы, шутя и смеясь, одеваться в фантастические костюмы и по целым часам позировать ему для картин.

Нет, она устала ... ей хочется спокойствия и ти­шины. Но когда она успела так перемениться? со­стариться? Куда исчезла из неё та (милая ей теперь) весёлая, беззаботная девочка, беспечность которой оста­валась в ней так долго? Когда переродилась она в такую спокойную, серьёзную женщину, с этим болезненным, утомлённым лицом?

А он? Вера Павловна пытливо всматривалась в лицо мужа. Когда они познакомились, ему не было ещё и 30‑ти лет, а теперь уже под сорок ... и он тоже изменился, но не так заметно... У него осталась почти та же фигура, почти то же лицо, та же манера носить волосы ... те же глаза ... нет глаза уже не те, в них—тоже реже уже вспыхивает тот страстный огонёк, который когда‑то она так любила... Быть может, и он устал, и он ищет покоя и тишины?

Она машинально отвечала ему, говоря с ним о разных мелочах, не интересовавших в сущности ни её, ни его, и, вся занятая в душе своими мыслями и ощущениями, старалась сохранить наружно спокой­ный и бесстрастный вид.

—Говорят, в Швейцарии нынешнею зимою были сильные холода?—и, спрашивая это, она думала про себя:

“Ну, вот я выйду замуж за милого, хорошего человека, которого люблю и уважаю, и начну посте­пенно стариться, спокойно и счастливо, но всё‑таки стариться, и так будет идти ровно и хорошо до самого конца.... И больше я ничего не хочу.... Ну, а ты? Как ты устроишь теперь свою жизнь? и что она тебе ещё даст, и будешь ли ты доволен и счастлив, и чем кончишь?...”

Наконец Михаил Николаевич поднялся и встал.

Вера Павловна немножко удивилась.

—Так скоро?

Да, ему пора уже! Его ещё ждут к четырём часам в одном месте... И почтительным, но не­сколько церемонным поклоном, он наклонил пред ней свою красивую, уже седеющую голову.

Она поспешно протянула ему руку, но пожатие, которым они обменялись, вышло так холодно и тороп­ливо, как будто оба они радовались, что прерывают, наконец, это тяжёлое для них обоих свиданье... Потом Михаиле Николаевиче поднял сына на руки и поцеловал его.

Павлуша улыбнулся ему, но точно такой же улыбкой он улыбался и всем другим знакомым.

—А у вас есть раковинки?—спросил он его на прощанье.

Михаил Николаевич не понял сразу.

—Какие раковинки?

—Разные: и маленькие, и большие, и всякие? У Эммы много есть, она тоже заграницей жила; она говорит, там много, много их есть!

И мать, и отец слегка усмехнулись:

—Нет! у меня нет раковин!—сказал, улы­баясь, Михаил Николаевич.

—Нет!—несколько мгновений Павлуша казался очень удивлённым и разочарованным, но чрез се­кунду его игривое личико снова всё оживилось.

—А ведь вы опять скоро уедете?—спросил он, радостно блестя глазами.

—Уеду.

—Ну, так вы тогда наберите и пришлите мне! Только побольше, очень побольше и всяких: и маленьких, и больших, и розовых также! Хорошо?

Михаил Николаевич засмеялся, снова поднял сына и крепко поцеловал его.

Потом, обратившись к Вере Павловне, заговорил слегка смущённым тоном, что надеется на её доброту и рассчитывает, что она не будет пре­пятствовать видеться ему время от времени с сыном.

Вера Павловна покраснела и сконфузилась.

—Ах, да, да,—ответила она спешно,—конечно, по­жалуйста, я всегда буду очень рада...

Эта просьба о свиданьях смутила её; ей было стыдно и неловко, что муж просит её о томе, на что имела полное право. Своим замужеством она как бы кви­талась с ним за измену, и этим он вновь приобретал право видеться с сыном. .

Когда Михаил Николаевич пожал её протянутую холодную руку, ей показалось, что он задержал её на одно мгновение в своей и даже чуть‑чуть приподнял; как бы желая поднести её к своим губам и поцеловать... Но глаза их встретились и он быстро опустил её руку, не поцеловав и даже не пожав крепче, чем то позволяло строгое приличие, которого он, по-видимому, решил безусловно дер­жаться с женой.

Вера Павловна взглянула на него, и ей вдруг сделалось так жаль и так грустно, что он не поцеловал её руку. Ей хотелось сказать ему что‑то доброе и тёплое, о томе, что она всегда готова быть его другом и что он всегда, всегда может видеть Павлушу... Но не сказала ничего, а только молча поклонилась ему и он вышел... С минуту она прислушивалась, как надевал он в передней шинель и галоши, и ещё раз поцеловал Павлушу... Потом дверь раскрыли, и он сказал кому‑то “прощайте”, верно Эмме, и дверь снова захлопнулась и замок щёлкнул.

Что‑то болезненно сжалось в груди Веры Пав­ловны.

—Ну, вот и уехал!—сказала она себе спокойно, но как‑то удивлённо.

Вот и кончилось всё.... Ей вдруг вспомнилось, как ждала она его, как волновалась сегодня утром, и она улыбнулась с лёгкой насмешкой.

—Чего же она ждала?... Так и должно было всё кончиться, и слава Богу, что кончилось так, а не ина­че...—И она даже с облегчением вздохнула.—Славу Богу,—повторяла она, точно убеждая себя в этом радоваться.—Мало ли как могло выйти под первым впечатлением, а потом бы мучилась и раскаивалась бы всю жизнь ... и всю жизнь испортила бы и разбила бы себе—так, в порыве каком‑то.... Нет, слава Богу! Но как всё это просто вышло ... и спокойно...

На столе стоял ещё его недопитый стакане чая, и она с грустным недоумением оглядывалась кругом, как бы ища в чём‑то его следов.

На душе её было как‑то странно; она и радова­лась, что всё кончилось так благополучно, и жаль было чего-то...

—Но чего же мне жаль?—И она сама не понимала и удивлялась.

На часах пробило четыре.

Через час приедет к обеду Сергей Дмитриевич. Он так же верно волновался бедный, она всё расскажете ему, как “он” приехал, о чём говорил, как уехал, и невольно сознавала, что хотя за эти сутки перечувствовала так много и сильно, а рассказать будет почти нечего...

Но, во всяком случае, он должен остаться доволен. Искус прошёл благополучно!

Она печально и задумчиво глядела на стакане чая, и какие‑то отрывки прошлого бродили в её па­мяти.

—Жить с ним снова—нет, она бы не могла! Нет, он уже чужд ей совсем, совсем чужд и полюбить его снова—она тоже бы не могла, это прав­да,—но тот, которого она когда‑то так любила в нём, тот всё‑таки останется ей дорог и близок, хотя бы прошли ещё десятки лет! Но вернуться к нему уже нельзя, как нельзя вернуться и к той первой радостной молодости и к тому времени, ми­лому, хорошему времени.... Но и эту молодость и то время она никогда не забудет, для неё они останутся лучшей порой жизни и будут всегда дороги и близ­ки ... всегда ... всегда ... хотя и остались теперь уже где‑то так далеко ... а сегодня он точно унёс и по­следнюю частицу их... И что‑то сжалось в её горле, и слёзы горячей струей хлынули вдруг из глазе её...

—О, зачем!.. о чём? о чём я плачу?..—спраши­вала она себя с каким‑то беспомощным испугом—о чём... Но слёзы сами собой катились по её щекам. Она поспешно бросилась в свою комнату, боясь, что кто-нибудь увидит её теперь и, кинувшись на диване, заплакала тихо, но горячо.

Что‑то оборвалось в ней как будто и исчезло на­всегда, и ей было жаль, мучительно, до боли жаль; но не себя и не его, а только свою милую невозврат­ную молодость с её ошибками, страстями, верой и увлечениями, которую уже невозможно было вернуть....

Часть 8.

Сергей Дмитриевич пришёл только вечером. Когда раздался его звонок, Вера Павловна вздрогнула, и сердце её забилось почти так же, как билось утром, когда позвонил муже. За эти часы её волнение за­мерло и успокоилось, и она поджидала его с таким тихим, отрадным чувством.

Услышав его звонок, первым её движением было броситься ему навстречу, как бы спеша скорей возвестить ему то радостное и счастливое для него, что теперь радовало за него и её самое. Но она вспомни­ла, что там горничная и, не желая, чтобы кто‑нибудь видел их при первой встрече после свиданья с мужем, она остановилась посреди своей комнаты, при­жимая к замирающей груди свои холодные руки.

По гостиной она уже слышала смягченные ковром его шаги и в них ей чудилось что‑то торопливое и тревожное. Чрез секунду Сергей Дмитриевич показался в её дверях, но на порога комнаты на мгновение остановился. Его лицо казалось бледным и осунув­шимся за этот день, а в том взгляде немого мучительного вопроса, который он остановил на ней, войдя в комнату, светилась и надежда, и томитель­ный страх.

И Вера Павловна вдруг, разом, поняла, как страдал он весь этот день, как боится теперь и как сама она любит его, как самой ей больно и близко его страдание, и с тихим криком она бро­силась к нему на грудь, счастливая и радостная, что может снова возвратить ему его счастье.

И он понял её и, горячо прижав к себе, приподнял её на своих сильных руках, точно желая куда‑то унести, и тот крик радости, счастья и любви, которым встретила она его, невольно отозвался и в нём.

Он целовал её лицо страстными, непривычными для него самого поцелуями и, вдруг откинув рукой со лба её пушистые волосы, взглянул ей прямо в глаза, смеющимися, счастливыми глазами и спросил тихим, чуть слышным ей голосом:

— Моя?

Она хотела что‑то ответить ему, сказать про всё, что выстрадала и прочувствовала за эти ужасные сутки, сказать ему, как поняла, что любит только его, одного его, как она рада, как счастлива.... Но не могла—и, только смеясь и плача, прятала на его груди своё счастливое лицо, радуясь тому, что всё тяжелое уже кончилось и отошло от них, и тому, что только в эту минуту поняла она, как любят они друге друга и как хороша, как дорога им обоим эта спокойная, тихая любовь...

Поэзия