Воскресенье, Декабря 17, 2017
Text Size

Засодимский П.В.

—Я скажу: для чего ты живешь...—промолвил нищий, грустно посмотрев на меня. Ты наживаешь деньги для того, чтобы их прожить, а проживаешь их для того, чтобы иметь возможность наживать... Значит, ты живешь для рубля! А пока ты снуёшь и ко­лотишься в жизни, думая лишь о минуте, могильные черви уже дожидаются тебя...

"Небывалый посетитель".

Электр. библиотека Проза Крестовская М.В. Исповедь Мытищева
Рейтинг пользователей: / 4
ХудшийЛучший 

ИСПОВЕДЬ МЫТИЩЕВА. Отрывки. Полностью в книге «Исповедь Мытищева» (скоро).

Подготовка текста, редактирование—L.K.-PH (http://www.lk-ph.com). Пунктуация частично сохранена.

Нас было три брата. Остался я один. Оба старшие мои брата застрелились. Теперь, я знаю, очередь за мной. Как, почему это случилось, что побудило их к тому, осталось для всех неразрешённой загадкой. Никаких причин к тому, по-видимому, не было, и все невольно терялись пред печальным фактом, необъяснимым и «неоправдываемым», по мнению многих. Как будто бы это ну­ждается в оправдании! Теперь, когда близок и мой черёд, я понял, как дошли до этого и они. По всей вероятности, они переживали приблизительно то же, что переживаю теперь и я сам, а раз войдя «в это», раз почувствовав «это» в душе своей и дав этому разрастись в ней,—иного исхода уже нет и не может быть.

Самоубийство никогда не является чем-то случайным, ничем будто бы не подготовленной и никем не ожидавшейся внезапностью. «Не ожидать» его могут только другие, но отнюдь не тот, кто идёт к нему, быть может, медленной, но верною дорогой. Мысль о нём, раз зародившаяся в человеческой душе, захватывает её посте­пенно, всё больше и больше, выедая в ней, как ржавчина на стали, всё здоровое и жизненное, пока не доведёт её, наконец, до полного омертвения. Это такая же хроническая, смертельная болезнь, как и всякая другая, с тою только разницей, что она поражает не организм, а мозг, где подготовительная, внутренняя, никому невидимая работа тянется иногда тоже целыми годами, пока какая-нибудь по­здняя капля, какой-нибудь часто ничтожный, внешний толчок не явится последним роковым импульсом.

Я даже уверен, что люди прямо родятся с предрасположением к нему, как родятся они с предрасположением к чахотке, алкоголизму или сумасшествию, и лучшим тому доказательством является наша семья, в которой, помимо моих двух братьев, были уже и раньше в предыдущих поколениях такие же доброволь­ные «уходы».

Мои сношения с товарищами не идут дальше простой вежли­вости, и отношений более или менее близких не сложилось ещё ни с кем, да я и не стремлюсь к ним. Для этого пришлось бы прежде всего примкнуть к какой-нибудь партии или кружку, потому что страсть навешивать на себя ярлыки проникла, к сожалению, и туда, и первое время меня часто осаждали допросами, кто я: марксист, народник пли государственник?

Они делают из этого что-то вроде патента или рекомендатель­ного билета для свободного пропуска в известную группу, а неко­торые из них умудряются даже создавать себе из этого чуть не задачу жизни.

Но я не марксист и не народник, и не государственник; все эти клички оставляют меня совершенно равнодушным и кажутся какой-то детской игрой, неважной и преходящей.

Сначала на меня сильно косились из-за этого, точно не допуская возможности, что у человека может быть своё личное мировоззрение, не имеющее ничего общего с теми, которые они наивно предлагают ему выбрать из их небогатого выбора. Но убедившись, что я до­носами не занимаюсь и так же мало стремлюсь завязать сношения «с другим берегом», как и с ними,—постепенно оставили меня в покое, махнув рукой и решив, как мне передавали потом, что я «малый странный, но, кажется, порядочный».

Первое время, этот вопрос, т.е. отчего собственно я не чув­ствую никакой общей связи со всей этой молодёжью, одного со мной приблизительно уровня и возраста, интересовал и меня самого.

Я невольно удивлялся, чувствуя, как все их волнения, стремления, цели и споры, которые представляются такими важными для них, меня оставляют совершенно равнодушным и ни одним звуком не откликаются в душе моей.

Но мало-помалу я понял, что это вытекает всё из той же главенствующей причины, заключающейся в отсутствии непосред­ственной связи, не только с отдельными личностями или такими же отдельными, ничего мне не говорящими партиями, но как бы в от­сутствии её, этой связи, и с самим народом, обществом и государством, а пожалуй что и самим миром даже.

Главное, что все они—от министра, верховным оком своим решающего судьбы страны, до мелочного лавочника, целыми днями отвешивающего крахмал и сахар кухаркам—убеждены, что делают какое-то важное и необходимое дело,—я же ровно ни в чём не убеждён, и ничто не кажется мне особенно важным и необхо­димым.

Но, как я уже сказал, всякая мысль о браке была для меня противна уже не только по тем причинам, которые я высказывал здесь, но и сама по себе, как факт какого-то публичного обнародования и оглашения того, что по самому существу своему должно бы было оставаться глубокой и великой тайной двух.

Я предпочитал украсть в данном случае и продолжать воровать, чем брать это со всеобщего благословения.

Меня коробила уже самая мысль об этой процеду­ре со всеми её обрядами, благородными и неблагород­ными свидетелями, выдачею каких-то чуть ли не документов и расписок на себя, поздравлениями, любопытным, пошлым разглядыванием и т. д. Словом, выбрасыванием на публичное рассмотрение и обсуждение совершенно чуждым и посторонним мне людям того, что составляло самую интимную сторону для меня самого, и чем я менее всего остального расположен был, вообще, делиться с кем бы то ни было.

Но он только горько усмехнулся и махнул рукой на мои слова.

—Удовлетворение!—сказал он.—То есть, может быть, ещё стреляться?—Да чему же это поможет, и какой толк, что один из нас убьёт другого! Раз­ве ей-то от этого легче будет! Убью я вас, вся её жизнь будет окончательно сломана и испорчена, по­тому что никогда она этого не забудет, никогда не примирится с этим, никогда не простит себе этого... Убьёте вы меня, тоже не лучше! это значит совсем уже выбросить её на произвол судьбы, одну, без всякой поддержки, без всякой помощи и защиты. Те­перь хоть я у неё есть, а тогда что останется? Нет, я, знаете ли, вообще, не поклонник дуэлей, а стреляться нам с вами и вовсе уже было бы бессмысленно.

Она ответила не сразу и задумчиво чертила зонтиком по песку какие-то узоры, точно обдумывая что-то хорошенько, раньше чем отвечать мне на мой вопрос.

—Для данного случая,—заговорила она, наконец,—ничего! Тут уже ничего нельзя ни исправить, ни пе­ределать, ни помочь ничем. Но я хочу вам дать один совет, Андрей Павлович, на будущее время, и если у вас осталась ещё хоть капля человечности в душе, то примите и запомните его навсегда.

—Благодарю,—сказал я, иронически кланяясь ей.

—Не благодарите и не язвите,—прервала она меня сурово,—не для этого мы сошлись теперь сюда, но выслушайте хоть раз в жизни чужое слово, чужое мнение и не унижайте его пред своим, нарочно толь­ко для того, чтобы не верить ему и не вслушиваться в него!

—Предположим, что я готов выполнить это, что же дальше?

—Дальше? А дальше вот что, Андрей Павлович: когда вы увидите, что какая-нибудь женщина или де­вушка готова полюбить вас, не давайте в ней раз­растаться этому чувству и уходите от неё, пока не поздно, пока она вполне ещё не полюбила вас, потому что сами вы любить не можете и любви нет в вас, а есть только минутные прихоти и каприз, по ко­торому сегодня вы берёте женщину, а завтра бросаете её! И вы, имеющие нас десятками, думаете, может быть, что для нас так же легко отдаваться вам, как вам брать нас! А знаете ли вы, что это значит для женщины? Знаете ли вы, что каждая из нас, которая действительно любит и которую вы не успели ещё развратить и опошлить, когда отдаётся вам, то она и всю душу свою отдаёт вам вместе с телом своим! Так как же вы смеете с таким лёгким сердцем брать от неё все, ничего не давая ей взамен, и прекрасно сознавая, что и не можете, и не захотите далее ничего дать ей? Кто же дал вам право совершать это преступление? И в каких нравственных законах вы почерпаете оправдание себе в нём?

—В нравственных законах моего собственного существования,—сказал я, взбешённый её филиппи­кой и всеми этими громкими фразами,—в законах моих собственных инстинктов и моих личных желаньях, которые я не считаю нужным подчинять прописной морали других.

—Да! да!—воскликнула Варенька, вся задрожав от негодованья, и, поднявшись, точно разом выросла вся,—Так не смейте же никогда с такими инстинк­тами и желаниями идти к женщине, которая полюбит вас, если вам ничего другого больше не надо от неё! Идите к тем, для которых это будет такой же забавой, как и для вас самих, идите к тем, которые продают себя за деньги, идите ко всем, кому вы знаете, что не причините этим страдания, но не смейте идти к тем, которые душу свою вложат в вас и в свою любовь к вам, для которых это будет вопросом жизни, быть может, и смерти, потому что это уже преступление пред ними, которого нет у вас права совершать безнаказанно, как нет этого права и на всякое другое преступление!

Ну, вот докурена и папироса… последняя отсрочка… Ну, что же? Жутко ли мне? Так, положа руку на сердце? Не знаю; кажется, никого и ни­чего…

Поэзия