Суббота, Октября 20, 2018
Text Size

Случевский К.К.

Нет! твои небеса—не мои небеса...
Не пойду на второе свиданье!
Там, где мне неумолчно звучат голоса—
Для тебя—гробовое молчанье!..

"Нет! твои небеса..."

Баратынский Е.А.

...Зачем, тоскуя,
В окно слежу я
Метели лёт?
Любимцу счастья
Кров от ненастья
Оно даёт...

"Где сладкий шёпот...". 1833-1834 годы.

Электр. библиотека Детский раздел Путилова Е.О. Чудетство Михаила Яснова
Рейтинг пользователей: / 7
ХудшийЛучший 

ЧУДЕТСТВО МИХАИЛА ЯСНОВА

Трудно сосчитать, сколько существует стран, не обозначенных ни на одной географической карте, стран загадочных и удивительных, где обитают столь же удивительные герои – такие, как Алиса «В стране чудес» (Л.Кэрролл), как Питер Пэн и Вэнди с острова «НЕТИНЕБУДЕТ» (Дж.Барри), Вини Пух и с ним еще «все, все, все» его друзья (А.А.Милн). Создал, обвел магическим волшебным кругом «Детский остров» Саша Черный, придумал страну «Моя Вообразилия» Б.Заходер, открыл «Леса-чудеса» Г.Сапгир, пригласила в «Вымышляндию» Эллен.Нийт, посадила «Только для детей» сад, полный цветов, сказок, и песенок, И.Пивоварова.. Их множество, этих необыкновенных стран, теперь к их числу прибавилась еще одна, придуманная М.Ясновым, – «Чудетство». Страну эту он создавал постепенно, любовно населяя ее сказками, играми, самыми разными открытиями.

Первая книжка Яснова «Лекарство от зевоты» появилась в конце 1970-х годов и была встречена весьма прохладно: она показалась композиционно несобранной, не определившей лицо автора, хотя уже в ней обозначился его интерес к игровой поэзии.

Взрыв игровой, озорной поэзии для детей в течение двух десятилетий, c конца 1970-х был похож на некое стихийное явление. Почему вдруг? Казалось, что здесь сыграло роль влияние обэриутов: Д.Хармса, А.Введенского. Конечно, их словесное озорство: перевертыши, анекдоты, шутки, ритмические находки, мир их небывалых чудаков, оказали определенное влияние на современную поэзию. И все же озорной, смеховой мир 70-х–80-х нес в себе новые мотивы, новые интонации, новые открытия. Он был похож на веселый карнавал, а карнавальное мироощущение (термин М.Бахтина «карнавализация») обозначало свободный вымысел, разноголосость, многостильность, не случайно на этой игровой площадке сошлись такие разные поэты, как Б.Заходер, В.Берестов, Г.Сапгир, Ю.Мориц, Э.Успенский, А.Кушнер, А.Усачев и еще, еще, еще.. Вероятно, их объединял язык карнавала, где все звонче, все ярче, все живет иначе. Язык карнавала нельзя и не нужно переводить на иной словесный язык. Как замечает Бахтин, это во всем веселый перевертыш, «мощное постижение жизни», перенесение ее в «высшую сферу духа и интеллекта». В своей книге «От двух до пяти» К.Чуковский назвал словесную озорную игру «гимнастикой для ума», и в сказке «Путаница», радуя и забавляя читателя небывалыми событиями, сам дал пример этого озорного «перевернутого мира»: «…Рыбы по полю гуляют, Жабы по небу летают, Мыши кошку изловили, В мышеловку посадили…».

Все стало предметом словесной игры в поэзии 70-х– 80-х годов: одно за другим разворачивались всяческие приключения буквы, слова, слога; во всю силу проявляли себя буйное озорство вещей и зверей, феерия звуков, красок, цвета. Какой, например, неожиданной оказалась встреча двух загадочных персонажей, отличающихся друг от друга только одной буквой, – «Буки» и «Бяки» у Заходера. На одних лишь междометиях выстроил острую и не теряющую привлекательности шутку Сапгир: «Сказала тетя –‘Фи, футбол’, Сказала мама– ‘Фу, футбол’. Сестра сказала– ‘Ну, футбол’. А я ответил –‘Во!–футбол!’». Виртуозная игра междометиями создала характерное представление о персонажах этой небольшой семьи. Предлагала решить загадку, построенную на перевертыше, Ю. Мориц: «Дом гнома, гном – дома!» – как угадать, :кто обитает в этом уютном доме – то ли невидимый маленький подземный житель, то ли радушный хозяин, охотно привечающий зверей и детишек? Смешной слоненок, в одноименной сказке Э.Успенского, мог тут же становится то поросенком, то крокодильчиком, а встретившие его в загадочном жилище «…папа с бабушкой, А может, Мама с дедушкой», то ли обрадовались возвращению заблудившегося сынка, то ли вспомнили о его непослушании: «Слегка его погладили, А может, не погладили, Слегка его пошлепали, А может, не слегка». Радость самозабвенной игры передает стихотворение А. Кушнера: «Я пошел бы на руках, Чтобы все сказали: ‘Ах!’ Стал бы есть траву и мох, Чтобы все сказали: ‘Ох!’». В словесной озорной игре А.Усачева и не такое становилось возможным: «В сугроб ныряет бабушка Вся скрюченная, с палочкой – Обратно скачет бабушка, Как внучка, со скакалочкой».

В этой игре, в этом явлении чудачества, Яснов увидел значительное общественное явление, своеобразную форму внутренней эмиграции и, стало быть, свободу раскрепощенного слова. Позже Яснов гораздо полнее ответил на вопрос, что означает для него возможность писать для детей, какова вообще у детской литературы своя, особенная, цель.

Сегодня по этому поводу Яснов выступает много: и в статьях, и в эссе о детской литературе, и перед учителями и работниками библиотек, студентами. Продолжая лучшие традиции детских поэтов, он играет с детьми в стихи и вкладывает в эту важнейшую и необходимую ему работу свое редкостное уменье общаться с детской аудиторией. Не побоюсь сказать, что многочисленные выступления Яснова имеют, должны иметь серьезное общественное значение. Он хорошо знает детскую аудиторию, и в результате его встреч, как поэта, с детьми, в его представлении сложился, пожалуй, еще небывалый «трактат» о поэтическом воспитании ребенка. Яснов убеждается в том, что игра в стихи не только доставляет детям радость и огромное удовольствие, но что дети необычайно восприимчивы к музыке стиха и с успехом участвуют в самом процессе стихосложения. Он уверен в возможности и необходимости с помощью стихового воспитания раскрывать перед детьми красоту и богатство языка и этой совместной игрой показать, что такие понятия, как рифма или ритм – не просто стиховедческие термины, а «основы того мира, который воспитывает душу и формирует сознание». Сказано немало, но за этими словами стоит и не меньшая задача – не только не растерять и сохранить, но и приумножить «вселенную детской поэзии».

Самую большую тревогу Яснова вызывает отношение общества к детской литературе, особенно обозначившееся в последние годы, когда главными критериями издания детской книги становятся интересы рынка и прибыли. Поэт все больше убеждается в том, что тот поразительный культурный феномен, который называется русской детской литературой, не очень-то нужен чиновникам от литературы и педагогики. Уже идет процесс «вымывания», сокращения курсов по детской литературе даже в педагогических учебных заведениях. Почему это происходит? Не в том ли, задается вопросом Яснов, заключается неудобство поэтического воспитания ребенка для чиновников от педагогики и образования, что игра в стихи учит ребенка думать, размышлять, чувствовать, развивает интуицию, интеллект, а значит, растит его внутренне более богатым и свободным? Как некий Дон-Кихот, Яснов готов бороться за привилегии детства, за то, чтобы начальный, необычайно важный период в жизни человека, был окутан радостью, добротой и поэзией. Больше того, он уверен, что именно детская литература может стать национальной идеей,, способной объединить всех – «от мала до велика» – и политиков, и бизнесменов, да и вообще людей всех профессий. Как тут не вспомнить Сашу Черного, в стихах которого звучала мысль о том, что детский мир в своих пристрастиях, своих увлечениях един: все дети «любят сласти, игры, сказки, Все лепят и строят – подумай, дружок. У каждого ясные детские глазки, И каждый смеется и свищет в свисток. Ах, когда б собрать всех вместе…». Добавим к этому из «трактата» Яснова: и ведь все в детстве читали прекрасные книжки – те, что несли в себе черты высокой нравственности, человечности, добра, –те, что навсегда останутся памятью детства.

Голосами детей, событиями их неугомонной жизни наполнена вся поэзия Яснова, все его считалки, дразнилки, загадки, скороговорки, ворожилки, песенки, шутки, страшилки, разнообразные колыбельные и лирические стихи. В поэзии Яснова само понятие детства так велико, что возникает необходимость выделить главные его составляющие, и возникают книги: «Детское время», «Когда я стану школьником», «Праздник букваря». Самое первоначальное ощущение человека строится на уверенности в незыблемости, щедрой сказочности всего, что его окружает и принадлежит ему:

Столько неба про запас,

Столько ветра про запас,

Столько солнца про запас –

Время детское у нас!

Следуя народной традиции, Яснов окружает раннее детство колыбельной песней, но вводя в свою колыбельную новые мотивы, иную действительность, поэт выстраивает свою колыбельную на ставшем для него излюбленным приеме перевертыша, все в его колыбельной заведомо не так, заведомо наоборот:

В джунглях тигренку не спится,

Говорит ему мама тигрица:

– Спи, мой теплый котенок!

Мама котенка тоже закончит свою песенку необычными словами «– Спи, мой храбрый тигренок!». «Перевернутый мир» оказался необычайно выразителен: обе мамы проявляются в настоящем материнском чувстве: сильного мама утешает в его слабости, слабого уверяет в его силе.

Детское время насыщено событиями, еще больше открытиями. Все здесь впервые, первые радости, первые «горести-печалести». Первая мечта: «Хорошо бы научиться На высокий стул садиться». И, словно отметка в росте, другая – «Хорошо бы научиться Очень поздно спать ложиться…». Но прибавляются не только сантиметры: поэту важно увидеть, заметить те впечатления и чувства, которые уже сегодня формируются в душе ребенка, оставляют в ней благотворный след. Совсем неважно, большим или небольшим покажется происшествие, но надолго сохранится у мальчика впечатление от короткой, но такой запомнившейся его встречи с жеребенком «Пахнет варежка лошадкой, Я в нее уткнусь украдкой И припомню, как с лошадкой Поделился шоколадкой». «Детский остров» еще отдален от шумного и суетного мира взрослых, здесь и дети, и животные, и цветы, и растения еще слышат и понимают друг друга, детский чистый и радостный слух полнее откликается на все многообразие впечатлений, звуков, красок. Многообразием впечатлений наполнено стихотворение «Громкое утро»: оно наступает для птиц, для петушка, поросенка, и на эту радость, на это пробуждение к новому дню тотчас же откликается ребенок:

«Му-у-у-у» поплыло из тумана,

«Ме-е-е-е» проснулось на лугу,

А из дома рано-рано

Им в ответ:

– Бегу!…Бегу!..

Время движется, появляются первый чистый лист бумаги, первые слова, первый счет.. И, наконец, наступает такая важная для поэта пора словесной игры с ребенком, пора словесных открытий! С этого первого шага, прибегая к самым различным формам словесной игры, Яснов будет учить ребенка ощущать язык, как некое чудо, воспринимать все его богатство. Он начинает игру с понятий знакомых, привычных ребенку, с тем, чтобы вызвать удивление, заинтересовать и даже обратиться за помощью к своему маленькому партнеру: «Как понять?»

Много кошек–КОШКИ

Много мошек–МОШКИ

Как понять, когда вдруг, к полной неожиданности, появится существо, желающее жить по каким-то неведомым, своим грамматическим законам:

ПОНИ –

Это значит

МНОГО!

А она –

Совсем одна…

Первая загадка задана, игра началась. За первой последует другая, не менее интересная, связанная с одной из миниатюр В.Берестова «Петушки распетушились». Способность петушка петушиться вызывает у Яснова ряд ассоциаций:

Ерш – ершится,

Петух – петушится,

Лайка – лает

Змея – змеится…

Снова возникает загадочная ситуация, поэт обращается с вопросом к читателю:

Что ж получается:

Лягушка–

Лягается?

Помня слова своего предшественника, поэта А.Шибаева – «Язык – и стар и вечно нов! И это так прекрасно – В огромном море – море слов – Купаться ежечасно», Яснов хочет успеть захватить то время, когда ребенок способен услышать и понять «в огромном море» языка очень многое, в первую очередь потому, что это «ежечасное купание» будет происходить в веселой игре. О том, что в этой игре многое может показаться поначалу не совсем понятным, поэт предупреждает уже с первых строк стихотворения «Мои буквы»:

Все буквы на страницах книг

Живут, как им велит язык.

Но в мире шумном, заоконном,

Живут по собственным законам.

Эти строчки пока еще тайна, загадка, но маленькая подсказка– «У букв особенные лица», и читатель (назовем его теперь так) уже вовлечен в игру. С самого раннего детства человек различает окружающие его лица и, конечно, каждое лицо для него особенное: одно дело любимые лица мамы, папы, бабушки, другое – чужие, недобрые. Следуя за причудливым сюжетом, читатель убеждается что, оказывается, и буквы обладает таким же секретом: с одной буквы, к примеру, «Б» могут называться симпатичные обитатели лесного пространства – Бобр, Белка, Бурундук, Барсук; напротив, тех, «кого боимся мы Нередко пишем через ‘Ы’: «Рысь, выдра, крыса, мышь и бык». Два понятия – одно, принадлежащее к живым лицам, другое, находящееся на книжной странице, невольно сближаются, и одно понятие легко перенесется на другое. По ходу стихотворения возникает сюжет еще одной игры – в путешествие: «Пройдись на луг, спустись по горке»; теперь уже будет ясно, что за этим приглашением последует еще один поворот в поэтической игре, результатом которой станет очень интересная встреча. В этой поэтической игре поэт знакомит читателя (не обозначая это термином) с одним из образных приемов поэтического языка – с метафорой.

Игра продолжается, возникает другой прием, когда автор будет знакомить читателя уже с другим волшебным свойством буквы, с особенным ее звучанием. Все оказывается очень простым, стоит только написать все буквы алфавита в строчку, а три последних – в столбик, да еще, в отличие от других, прочитать их не один раз:

Но читаю дважды я:

Э. Ю. Я!

Э, Ю, Я!

и буквы эти захочется не только прочитать, они превращаются в звуки, а пропетые чистыми ясными детскими голосами:

Э-э-э-э-э

Ю-у-у-у-у

Я-а-а-а-а,

они разольются в воздухе, напоминая своими перепевами звон колоколов.

Становясь главной «материей стиха», словесная игра в стихотворениях Яснова, раз от раза усложняясь, будет открываться во все больших возможностях. Одну из своих книг Яснов назвал «Дружунгли», уже самим названием рассчитывая на доверие читателя ко всему тому, что там, в этой, несомненно доброй действительности, будет происходить. Но и в условиях этой «сказочной действительности» Яснов снова прибегает к приему, когда «небыличное» выступает рядом с чем-то уже давно и хорошо знакомым.

На лугу – поберегись! –

Лошадь перешла на рысь.

А в Дружунглях – вот дела!

РЫСЬ НА ЛОШАДЬ ПЕРЕШЛА!

Создавая в «Дружунглях» атмосферу увлекательной игры, поэт не только открывал бесчисленными шутками, перевертышами, каламбурами, небылицами богатство поэтической речи, – особенности ее рифмы, интонации, ее ритмического и звукового богатства, но и приглашал читателя, а часто и целую аудиторию, к соучастию в игре, подкидывая, подбрасывая вот-вот готовое сорваться слово.

В «трилогии» Яснова «Детское время», «Когда я стану школьником», «Праздник букваря» наиболее композиционно слаженной, выстроенной стала третья. Все три азбуки в «Празднике букваря» – «лесная», «щенячья», «с превращениями» объединены какой-то общей интонацией игры и самых разнообразных открытий, все три азбуки закономерно ведут к заключительным частям книги – веселым урокам чтения. Этого внутреннего единства не хватало первым частям «трилогии», да и многим другим книгам Яснова, – того необходимого общего замысла, или общей идеи, единого героя, сюжетного стержня, без которых любая книга распадается на отдельные части. Вероятно, это происходит потому, что многие его стихотворения перекочевывают из одной книжки в другую. В результате такого частого перемещения подчас не только теряется эмоциональная или смысловая значимость стихотворения. Новые стихи в каких-то книгах поэта не могут пробить себе дорогу, старые, уже известные, заслоняют им путь, мешают ощутить оригинальность книги, ее подлинную новизну, а подчас теряется и ощущение поступательного движения от одной книги к другой.

«Праздник букваря»… Был ли букварь для кого-нибудь праздником? Заглянем в словарь В.Даля: «Букварь. Собрание букв и статеек для обучения грамоте, книжечка, по которой учатся читать». Сколько же слез пролили над этой «книжечкой» дети, начиная еще с безымянных отроков Древней Руси! Уже сами названия трех частей книги Яснова «Лесные буквы», «Азбука с превращениями», «Щенячья азбука» обещают праздник. Герой «Щенячьей азбуки» хорошо знаком автору. Одна за другой идут веселые сценки, где так много схожего между впечатлениями жизни ребячьей и щенячьей. Первые уроки послушания и вежливости, первые уроки поведения: «Играя с косточкой под лавкой, Не чмокай, не чешись, не чавкай». Первые провинности: «Я совершил ужасный ляп: Придя домой, не вытер лап». Полны юмора и остроты наблюдения щенка над жизнью взрослых: «Всегда приятно встретиться с собакой – Крути хвостом и о судьбе калякай», наконец, особенно мудрое наблюдение: «Я много прожил. Вывод прост: Нет друга преданней, чем хвост». «Азбуку с превращениями» можно было бы просто назвать веселой грамматикой: пока разгадаешь десятки загадок из этой грамматики, успеешь выучить кучу грамматических правил.

Центральной частью в книге «Праздник букваря» стали «Лесные буквы». Именно здесь излюбленные поэзией Яснова ворожилки, колыбельные, скороговорки, загадки становятся главным художественным приемом, позволяющим создать цельную картину леса, с его тайнами, разнообразием голосов и событий. Особое место в этой картине принадлежит ребенку: он появляется в лесу одновременно с первой буквой, и первое же стихотворение «Август» («Анютины глазки») заключают очень важную для поэта мысль о необходимости взаимного доверия между природой и ребенком. Главным условием для такого доверия служит отсутствие страха – у ребенка перед неведомым еще пространством леса, у леса – перед злом, который может причинить ему человек. Лес обещает мальчику впустить его в свое заповедное пространство: «От этого взгляда Анютиных глазок Становятся чащи Открыты для сказок», мальчик отвечает обещанием доброты и отваги: «Пускай в них Дремучие тайны таятся – Но я не боюсь! И меня не боятся!». Именно поэтому все в лесу так щедро для него откроется: и «ягодные» и «полевые» скороговорки, и «совиная стращалка», и песня щегла, и лунная колыбельная, и ворожилка на весну. Впечатления так сильны, что там, в лесу, у него рождается «Песенка про себя самого», где чаще всего звучит местоимение «Я». Невольно напрашивается параллель со стихотворением Б. Заходера «Буква «Я». Шумное, веселое, обыгрывающее на все лады каждую букву, стихотворение содержало в себе несколько назидательную задачу: отучить местоимение «Я» от лишнего зазнайства, указать ему на весьма скромное его место – в самом конце алфавита. В стихотворении Яснова ситуация совершенно иная. Сочинитель песенки чуть ли не лопается от гордости, он выкрикивает свое «Я» так, чтобы всем было слышно, он бессовестно хвастается перед друзьями превосходством своего «Я». Но ведь по-настоящему сочинитель говорит совсем не о себе, а о своей маме, еще и о том, что мама не «всякая нужна», а нужна именно эта, своя мама.

Я у мамы!

Я у мамы!

У моей! У этой самой!

Я! НЕ кто-нибудь другой!

Я! Вот этот! Сам собой!...

Словарь Яснова богат и разнообразен. Это собственное богатство и прекрасное знание истоков народной поэзии служат ему основой для создания бесчисленных считалок, загадок, приставалок, скороговорок, дразнилок. Казалось, нет такого предмета или явления в видимом и невидимом пространстве, которые бы он обошел, не превратил бы в считалку, загадку, скороговорку: «Считалка с грозой», «Зимняя считалка», «Считалка с башмачком», «Утренняя считалка», «Колыбельная считалка», «Мирная считалка», «Вкусная считалка», «Несъедобная считалка»; можно посчитаться с муравьем, с фамилиями; с карасем, с удавом, с хрюшкой, с бурундуком, есть даже целый роман-считалка «Жизнь жука». Считалочка может превратиться и в «стихалочку», которая весело поведет играющих в самые дальние дали. Не меньший репертуар составляют и другие жанры, к примеру, скороговорка – на все имена, на все блюда, цирковая, перед обедом, перед ужином, с лисицей, с перепеленком (попробуй, выговори!), с ежом, дятлом, тетеркой, карасенком, поросенком. Кажется, поэт не обошел вниманием ни одного фольклорного жанра: тут и всяческая дразнилка, чаще всего добродушная:

– Ты нечестный…

– Сам ты вруша»

–Ты чумазый…

– Сам ты хрюша!

– Ты лохматый…

– Сам ты веник!

– Ты ленивый…

– Сам вареник!

Тут и докучная сказка («Чучело-мяучело На трубе сидело…»), тут и лубок о войне кота с мышами («Кисуня и крысуня») и кумулятивная сказка. Вся эта прекрасная «небывальщина», благодаря всегда забавным, кажущимся абсолютно достоверным диалогам, столь же достоверным подробностям флоры и фауны и несомненному соблюдению законов жанра, становится благодатной почвой для поэтического разговора с читателем (слушателем) и позволяет вести непрекращающуюся игру: то в рифму («играем в рифму»), то в слова («слова растут»), то в тайны буквы или звука – все это становится средством постижения словесного богатства языка, разнообразнейшей «гимнастикой для ума», но прежде всего самой поэзией.

Среди множества загадок у Яснова есть особенно привлекательная: – «А вот и нет!», где «отгадчик» всякий раз попадет впросак.

Зимой, когда мороз и гололедь,

В большой берлоге спал большой…?

Ответ готов, но поэт дразнит своей загадкой, он тут же подставляет другой персонаж, и при очередной «отгадке» возникает столь же убедительное «А вот и нет!». Берлога долго будет скрывать имя поселившегося незнакомца, хотя место там явно подходило многим известным героям берлоги-теремка: – и лисе, и волчице, и лошадке и зайцу. Разрешить тайну теремка-берлоги смог только сам автор загадки:

…А вот и нет!

…В большой берлоге спал большой поэт!

И впрямь, поэта было слишком много–

Его могла вместить одна берлога.

Не норка, не скворечник, не дупло–

Берлога, где уютно и тепло,

И если только лапу не сосать–

Здесь столько книжек можно написать!

Приходит, наступает пора прощаться со сказочной страной. Но из страны детства уходят по-разному. Возвращается обратно домой с острова «НЕТИНЕБУДЕТ» Вэнди, но не случайно ее дочка тоже долгое время проведет на этом острове, а потом уже дочка ее дочки. Расстается со своим медвежонком Кристофер Робин, но прощаясь, они обещают обязательно приходить друг к другу, особенно это важно мальчику: «– Пух, обещай, что ты меня никогда-никогда не забудешь. Никогда-никогда! Даже когда мне будет сто лет». Уже стали афоризмом слова автора памятной всем сказки «Маленький принц» :Антуана де Сент-Экзюпери: «Я родом из детства, как бывают родом из какой-то страны». Но Экзюпери высказал и другую, очень горькую мысль: «Ведь все взрослые сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит».

Контуры, облик страны детства Яснова полнее всего обозначены в его последней, только что вышедшей книге «Чудетство» (Деттиз., СПб., 2010). В центральном стихотворении, под тем же названием, что и книга, появятся, пройдут, словно в кинокадре, уже хорошо известные нам, подчас причудливые знакомцы, и, наконец, обозначится как бы эпицентр картинки:

Спешит Торопинка под каждым окном,

Зовет нас глядеть – заглядеться:

Что там за окошком?

Чу!.. Детство!

Конец этой картинки обращен не только к детям, но скорее к взрослым. Знаток тонкостей родного языка, поэт не зря выбрал междометие «Чу!». Со времен баллад Жуковского это междометие стало как бы своеобразным сигналом-предупреждением: остановись, не торопись, оглянись! «Чу!» – это сигнал им, взрослым, не забывать, постоянно оглядываться, прислушиваться: что там, в том мире детства?..

Евгения Путилова.

Михаил Яснов – поэт, переводчик.
Статья размещена на сайте с любезного разрешения Путиловой Евгении Оскаровны.