– Марья Петровна, – сказал я, когда мы уселись после обеда в маленькой гостиной, – мы с вами такие старые друзья, что я считаю долгом покаяться перед вами. Вы, может быть, рассердитесь, но я всё-таки скажу.
 
– Да, это правда, Paul, мы очень старые друзья.
 
– Знаете ли, зачем я приезжал к вам сегодня утром? Я сделал предложение Лидии Львовне…
 
Другая женщина при таком известии, по крайней мере, вскрикнула бы от удивления, но Марью Петровну ничем не удивишь. Она только спросила очень флегматично:
 
– Да, в самом деле? Ну, и что же?
 
– Конечно, получил отказ. Впрочем, иного и нельзя было ожидать.
 
– О, нет, вы напрасно так говорите. Если бы Лида спросила у меня, как поступить, я бы ей посоветовала принять ваше предложение. Вы были бы прекрасным мужем.
 
– Благодарю вас, Марья Петровна, хотя, конечно, вы это говорите только для того, чтобы утешить меня.
 
– Нет, вы знаете, что я никогда вам не льщу. Будь я на месте Лиды, я согласилась бы непременно. Правда, у вас большая разница в годах, но что же из этого? Теперь так часто случается, что девушки выходят по любви за молодых людей, а потом бывают несчастны всю жизнь!
 
Нежность моя к Марье Петровне усиливалась всё более и более. За последнюю фразу я готов был расцеловать её. «Вот женщина, – думал я про себя, – которая меня действительно любит и ценит, она не насмеётся надо мной, как та». А между тем, я сам не умел ценить её, – как всегда бывает в жизни. И вот я должен лишиться этого последнего утешения, этой последней пристани: после того, что произошло с Лидой, мне невозможно часто бывать здесь. И вдруг мне сделалось страшно при мысли, что я должен буду возвратиться домой. Я никогда не тяготился одиночеством, но прежде дело другое: прежде были надежды. А теперь вернуться в эту пустую холодную квартиру для того, чтобы проводить бесконечные часы одному в страданиях болезни и с постоянным чувством невыносимой, горькой обиды… Нет, это слишком тяжело!
 
Я взглянул на Марью Петровну. Глаза ее сияли такой добротой и таким участием, что она показалась мне красавицей.
 
– Марья Петровна, – брякнул я вдруг совершенно неожиданно для самого себя, – если бы вы так поступили на месте Лиды, сделайте это на своём месте. Будьте моей женой!
 
Марья Петровна не удивилась и этому. Она помолчала с минуту, потом сказала:
 
– Нет, Paul, на моем месте это совершенно невозможно.
 
– Почему же невозможно?
 
– По многим причинам. Во-первых, я не хочу потерять свою свободу.
 
– Да на какой черт нужна вам эта свобода? – вскрикнул я, уже не выбирая выражений. – Право, можно подумать, что вы широко пользовались своей свободой. Помилуйте, вы живёте, как какая-нибудь игуменья, только вместо требника читаете «Revue des deux Mondes», что почти одно и то же… Не пугайтесь, я не буду нападать на ваш любимый журнал. Поверьте, что этой свободы я у вас не отниму. Ну, а других причин нет?
 
– Нет, есть и другие; главное, что теперь это слишком поздно. Зачем вы не сделали мне предложение тогда… помните, когда вы меня так любили?
 
– Побойтесь Бога, Марья Петровна, нам тогда было по десяти лет… Разве в такие годы можно жениться?
 
– Нет, Paul, вы ошибаетесь, вы были тогда на семь лет старше меня.
 
– Ну, положим, что так, не спорю. Но если я был на семь лет старше вас, то и теперь остается та же разница. Почему же это может служить препятствием?
 
– Нет, вы меня не так поняли. Я хотела сказать, что в мои годы страшно вступать в новую жизнь, в эту область неизвестного…
 
– Какая же это область неизвестного? Вы забываете, кажется, что уже были замужем и прожили довольно счастливо с вашим покойным мужем…
 
– Это правда, я очень любила и уважала Осипа Васильевича, но всё-таки в этих супружеских отношениях есть много неприятного. Et puis je vous dirai que dans tout cela il у a un cdte ridicule qui n'est pas du tout comme il faut… [И потом, скажу я вам, во всём этом есть смешная сторона, что не совсем прилично… (фр.)].
 
Следовало начинать отступление, но в эту минуту потерять Марью Петровну уже казалось мне несчастием. Я продолжал настаивать.
 
– Марья Петровна, выслушайте меня. Мы так давно знаем друг друга, что с помощью взаимных уступок нам будет не трудно сгладить все эти шероховатости супружеской жизни. Мы и без того видимся с вами ежедневно… Что же будет удивительного в том, что мы, наконец, вступим в брак? Это не будет брак по страсти, потому что в наши годы смешно же влюбляться безумно… по крайней мере, друг в друга. Это не будет брак по расчету, потому что у каждого из нас есть и обеспеченное состояние, и прочное положение в обществе. Это будет, если можно так выразиться, брак по удобству и по старой дружбе. Наконец, мы приближаемся к таким годам, когда нас поневоле будут посещать разные немощи и болезни. Вместо того, чтобы каждый день посылать узнавать о здоровье, не лучше ли нам ухаживать друг за другом, помогать друг другу доживать последние дни? До сих пор мы весь наш жизненный путь прошли рядом, а теперь мы пойдем рука об руку… Вот и всё, – другой разницы не будет.
 
Красноречие моё пропало даром; Марья Петровна меня не слушала. Она, видимо, была вся погружена в свои брачные воспоминания.
 
– Представьте себе, – прервала она мои аргументы, – что Осип Васильевич приходил иногда ко мне в старом грязном меховом халате и курил трубку. Mon Dieu, rien qu'a ce souvenir j'ai des nausees… [Боже мой, только при одном воспоминании мне становится дурно... (фр.).] А после, когда он уходил, его этот мех оставался на моём диване. А один раз он при мне вынул свою челюсть и тёр её каким-то порошком… Это ужасно, ужасно!
 
– Но ведь со мной ничего подобного не может случиться. Челюсть я при вас вынимать не буду, потому что все мои зубы сохранились, трубку я не курил никогда и могу вам поклясться, если вы этого потребуете, что вы никогда меня не увидите в халате, по крайней мере в меховом.
 
– Et puis il etait jaloux horriblement jaloux [И потом, он был ревнив, ужасно ревнив (фр.)], хотя я и не подавала никакого повода. Иногда он говорил, что уезжает, и неожиданно возвращался, думая застать кого-нибудь. Конечно, он никого не заставал, но согласитесь, что такие подозрения очень обидны, тем более что в провинции, где мы тогда жили, это известно всем. <…> …Согласитесь, Paul, что это обидно.
 
– Охотно соглашаюсь, но клянусь вам, Марья Петровна, что я не буду ревновать вас ни в каком случае, даже если застану вас наедине с Колей Кунищевым, которого вы так любите.
 
– En voila encore un ingrat! [Вот и еще один неблагодарный! (фр.)]. Это правда, что я его очень любила, а чем же он отплатил мне? Он не был у меня целую вечность и только в Новый год забросил карточку. En general les hommes ne savent pas apprecier un sentiment pur… [Мужчины вообще не умеют ценить чистого чувства… (фр.)]. У них у всех такие грубые инстинкты, такое желание показывать свою грубую силу! Au fond Nicolas a tout a fait le caractere de son oncle [В сущности Николя унаследовал целиком характер своего дядюшки (фр.)]. Осип Васильевич был совсем, совсем такой же.
 
– Но ведь во мне вы не замечали этих грубых инстинктов? Скажите по правде.
 
Марья Петровна внимательно посмотрела на меня.
 
– Да, это правда, у вас я не замечала… Может быть, и вы были бы такой же… Нет, Paul, поверьте, я вас очень люблю, считаю вас своим лучшим другом, но выйти замуж не могу, не могу, не могу!
 
Я взялся за шляпу.
 
– Куда же вы уходите? Неужели мы не можем остаться друзьями без этого?
 
Я уселся на прежнее место, и мы начали молчать.
 
Алексей Николаевич Апухтин. Дневник Павлика Дольского.
 
Иллюстрация – фрагмент картины Vittorio Matteo Corcos (1859-1933) «Dreams».
Vittorio Matteo Corcos (1859-1933). Художник.
 
Л.К. (© подготовка текста, © выборка, © подбор иллюстрации).